Антиукраинские настроения в Польше. Что происходит, когда враждебность становится формой патриотизма, — мнение
Случай во Вроцлаве показал, что бывает, когда политические лозунги выходят на улицу
В воскресенье, 26 июля, во Вроцлаве трое мужчин напали на молодую пару из Украины. По информации полиции, конфликт начался в магазине и имел национальную подоплеку. Пострадавшими стали двадцатилетняя Анастасия и двадцатиоднолетний Максим. Нападавшие скрылись, их разыскивает полиция. Мэр Вроцлава Яцек Сутрик публично осудил насилие и прямо связал его с политической риторикой, основанной на страхе, предрассудках и делении людей на «своих» и «чужих».
Безусловно, прямую ответственность за избиение несут конкретные нападавшие. Суд должен установить их вину, мотивы и меру наказания. Однако было бы ошибкой рассматривать подобные нападения исключительно как изолированные уголовные инциденты, оторванные от политической и общественной среды.
Во Вроцлаве это не первый случай насилия в отношении украинцев.
Согласно данным, обнародованным польской полицией, в первом полугодии 2026 года было зафиксировано 180 сообщений о возможных преступлениях на почве ненависти в отношении граждан Украины. Это более чем на 30% превышает показатели аналогичного периода прошлого года. При этом во Вроцлаве это уже не первый за последнее время резонансный случай насилия по отношению к украинцам. По сути, это свидетельствует о том, что речь идет уже не просто о трех агрессивных молодых людях, а о том, как в обществе постепенно меняется граница допустимого.
В свое время немецкий социолог Макс Вебер определял государство как политическую организацию, претендующую на монополию на легитимное физическое насилие на определенной территории. Это отнюдь не означает, что в сильном государстве не совершаются преступления; напротив, частное насилие существует во всех обществах. Суть государственной монополии, собственно, заключается в том, что только законные институты могут задерживать, судить и наказывать. Никто другой не имеет права самостоятельно определять виновного и применять к нему силу. Именно поэтому одно нападение на украинцев не означает, что польское государство утратило монополию на насилие. Если полиция найдет нападавших, прокуратура предъявит обвинение, а суд вынесет справедливый приговор, это, напротив, подтвердит дееспособность государственных институтов.
Но дьявол кроется в деталях, как любят говорить сами поляки. И проблема начинается на другом уровне. Когда человек решает, что может ударить кого-то за украинский язык, акцент или происхождение, он не просто нарушает уголовный кодекс — он самовольно провозглашает себя судьей и исполнителем наказания. Он сам определяет, кто имеет право находиться в публичном пространстве, на каком языке можно говорить и какая идентичность заслуживает применения насилия. В таких обстоятельствах мы имеем дело не с частной агрессией, а с попыткой установить неформальную власть улицы над людьми, которых воспринимают как «чужих».
Именно поэтому суть вопроса к польским властям заключается не только в необходимости реакции государства после нападения. Гораздо важнее, способна ли Польша не допустить формирования такой общественной атмосферы, в которой всё больше людей будут воспринимать подобное насилие как понятное, оправданное или, по крайней мере, не представляющее угрозы.
И политическая риторика последнего времени в данном случае имеет фундаментальное значение. В последние полтора года украинцы в Польше все чаще становятся удобным объектом для внутриполитической борьбы. Их представляют как конкурентов в борьбе за социальные выплаты, места в школах, доступ к медицинскому обслуживанию, жилье и рабочие места. Им приписывают коллективную неблагодарность, политическую нелояльность, культурную несовместимость или неискупленную историческую вину.
Во время президентской кампании 2025 года Кароль Навроцкий продвигал лозунг о приоритете польских граждан в доступе к государственным услугам. Славомир Менцен обвинял украинцев в перегрузке польских школ, росте цен на жилье и злоупотреблении польской помощью. Сторонники Гжегожа Брауна демонстративно срывали украинские флаги с государственных зданий. Ярослав Качиньский и политики партии «Право и справедливость» все чаще обращаются к украинской тематике, поднимая вопросы исторической памяти, социальных привилегий и якобы недостаточной благодарности со стороны Киева.
Кшиштоф Босак и другие представители «Конфедерации» строят свою позицию на принципе отделения польских интересов от украинских и на постоянном подчеркивании того, что помощь Украине якобы осуществляется за счет поляков.
Между этими политиками, безусловно, есть существенные различия. Было бы некорректно ставить знак равенства между Качиньским, Навроцким, Босаком, Менценом и Брауном. Они кардинально различаются уровнем радикализма, отношением к России, Европейскому Союзу, войне и к самому украинскому государству. Однако все они действуют в политическом поле, где антиукраинская риторика все чаще рассматривается как эффективный инструмент мобилизации избирателей. А это, в свою очередь, порождает своего рода «аукцион радикализма»: один политик обещает ограничить выплаты украинцам, другой требует закрыть им доступ к определенным услугам, третий представляет присутствие украинцев как угрозу польской идентичности, а еще один переходит к демонстративному унижению украинских символов.
И в этой гонке за процентными пунктами каждый следующий участник вынужден повышать ставки. При этом политики могут повторять, что они лишь защищают польские национальные интересы, критикуют политику украинских властей или поднимают сложные исторические вопросы. Безусловно, сами по себе такие дискуссии легитимны, и Польша имеет право защищать собственные интересы, выдвигать требования к Украине и обсуждать проблемы миграционной и социальной политики. Но у такой риторики должны быть границы. И они проходят как раз там, где критика конкретных решений перерастает в коллективное клеймение людей.
Согласитесь, существует принципиальная разница между утверждением, что определенная государственная программа нуждается в изменениях, и утверждением, что украинцы как группа являются обузой. Есть разница между критикой украинского правительства и созданием образа украинца как нежелательного гостя. И тем более спор об истории отличается от превращения исторической памяти в инструмент современной этнической вражды. Именно выход за такие рамки делает насилие возможным. Поэтому, когда с самых высоких политических трибун постоянно звучит, что определенная группа представляет собой проблему, часть общества начинает воспринимать враждебность к ней не как позор, а как форму патриотизма.
В этом и заключается опасность, ведь радикальным политикам не обязательно прямо призывать к насилию. Достаточно, чтобы они создали моральное оправдание для тех, кто готов это насилие применить. Тогда нападающий уже не считает себя преступником. Он может воображать, что защищает Польшу, польский язык, польские интересы или историческую справедливость, и тогда частная агрессия обретает в его сознании квазиполитический смысл. И именно здесь возникает реальная угроза государственной монополии на насилие, поскольку появляются люди, убеждающие себя в том, что обладают общественным мандатом карать «чужих».
Польша часто позиционирует себя как восточный форпост демократической Европы, как государство, исторически принадлежащее к Западу и противостоящее российской политической культуре, основанной на силе, имперском унижении и пренебрежении к человеческому достоинству. Однако цивилизационная принадлежность не определяется географией, членством в Европейском союзе или количеством европейских флагов у государственных учреждений. Она определяется общественной реальностью, основанной на принципе, согласно которому человек не должен бояться говорить на своем языке на улице, его не могут избить за акцент, а политическая борьба имеет границы, установленные человеческим достоинством.
Именно поэтому нападение во Вроцлаве и все предыдущие подобные нападения являются испытанием сразу для трех субъектов. Прежде всего — для польского государства. Будет ли это преступление расследовано быстро, профессионально и с учетом возможного мотива ненависти? Поймут ли потенциальные нападавшие, что насилие на национальной почве повлечет за собой неизбежные правовые последствия?
Это также испытание для польского общества. Будет ли оно воспринимать нападения на украинцев как угрозу общему правопорядку или как чужую проблему, касающуюся лишь мигрантов? Готовы ли поляки увидеть грань радикализации, даже если часть антиукраинских лозунгов кажется им политически привлекательной?
И, наконец, это испытание для польского политического класса. Как далеко готовы зайти Менцен, Босак, Качиньский, Навроцкий, Браун и другие политики в борьбе за правого избирателя? Осознают ли они, что политические слова не исчезают после завершения эфира? Что обиды, страхи и враждебные обобщения выходят из кабинетов и социальных сетей на улицу?
Когда политик превращает украинцев в удобного внутреннего врага, он может получить дополнительные проценты поддержки. Но государство получает общество, в котором становится всё труднее контролировать последствия такой мобилизации. Сегодня объектом агрессии могут быть украинцы. Завтра ими могут стать белорусы, евреи, мусульмане, политические оппоненты или поляки, которых радикалы сочтут недостаточно польскими.
Язык ненависти почти никогда не ограничивается одной группой. Когда общество соглашается с тем, что кого-то можно лишить полноценного человеческого достоинства, механизм исключения начинает искать новые объекты. Поэтому сегодня вопрос уже не только в безопасности украинцев в Польше. Вопрос в том, какой Польша хочет быть. Государством, остающимся демократическим даже тогда, когда защита меньшинства не приносит электоральной выгоды? Или обществом, в котором политики все громче определяют «чужих», а улица постепенно берет на себя право их наказывать? И ответ на этот вопрос будет зависеть не только от приговора трем нападавшим. Он будет зависеть от того, положит ли польское общество предел политической радикализации до того, как агрессия окончательно превратится в общественную норму.