Буданов и сильная рука. Что из мировой истории стоит напомнить, — объясняет аналитик Артем Биденко
Когда я начинал свою политологическую карьеру, было очень модно ждать «сильную руку»
В 1999 году этим титулом наделяли генерала Евгения Марчука, который тогда баллотировался в президенты и получил на старте довольно приличный рейтинг. В разное время эту роль примеряли и Кузьмук, и Кравченко, и Наливайченко. Ни один из них до серьезного результата не дошел (хотя что еще называть «серьезным результатом»), но сама модель «вот сейчас придет человек в форме и наведет порядок» повторялась от выборов до выборов.
Украинцам нравится этот концепт, и ничего удивительного в этом нет — в стране, живущей в постоянной турбулентности, надежда на компетентного военного выглядит естественно.
Свежее интервью Кирилла Буданова в Times многие прочитали как программный документ будущего кандидата в президенты. И раз хорошо заходят исторические параллели, то у меня есть две очень очевидные. Дуайт Эйзенхауэр и Шарль де Голль. Оба боевые генералы, ставшие президентами своих стран, оба записаны в историю победителями. Казалось бы, идеальные модели.
Оба больше колебались, чем проявляли решительность
Однако есть нюанс, который наводит другую резкость.
Эйзенхауэр отказывался от президентства пять лет. Ему предлагали обе партии, начиная с 1948-го, и он говорил «нет». Согласился только в 1952-м, когда стало понятно, что иначе страну получит крайнее правое крыло республиканцев — какие интересные аллюзии с нынешним временем. То есть он пошел в президентство не из собственных амбиций, а потому что иначе было бы хуже. В Белом доме держал максимальную дистанцию от партийных механизмов, постепенно демонтировал маккартизм, завершил два срока и оставил много концептуальных вещей, которые работают до сих пор.
Де Голль в 1946-м добровольно ушел в отставку с поста главы временного правительства, немного поиграл в партийные выборы, а потом расслабился. Долгое время жил в Коломбе-ле-дез-Эглизе и писал мемуары. Вернулся в 1958-м, когда страна реально стояла на грани гражданской войны из-за Алжира, и фактически «согласился» на власть (хотя понимаем, что власти он жаждал). В 1969-м проиграл референдум, который сам же и инициировал, и на следующий день ушел в отставку. То есть хоть и любил власть, но не ставил ее самоцелью.
Здесь и прослеживается самое интересное. Оба стали теми, кем стали, не потому, что были генералами. А потому, что относились к собственной военной репутации осторожно, дистанционно, почти с подозрением. Не давали себя использовать на ранних этапах, не шли под чужие знамена, не верили в то, что военная логика автоматически переносится в политику. В некотором смысле они оба больше колебались, чем проявляли решительность. И именно эти колебания, видимо, и дали им в конце концов тот вес, который мы сегодня видим в учебниках.
Станет ли Буданов украинским Эйзенхауэром или де Голлем — вопрос, на который сейчас никто не даст ответа. Он зависит от обстоятельств, в которых он окажется, от того, как он их прочтет, от того, дождется ли момента или попытается его ускорить. В нашей политической истории соблазн ускорить всегда был велик. В жизнеописаниях двух названных генералов, наоборот, основным мотивом было не ускорять, а дождаться.
Текст опубликован с разрешения автора