Может быть, кто-то знает, что такое карма? Фотограф Ефрем Лукацкий — об одной из самых неприятных истин жизни. Можно говорить о карме, высше
Можно говорить о карме, высшей справедливости и предопределенности. Но я видел слишком многое, чтобы верить в простые ответы
Объектив моего фотоаппарата — словно бинокль или микроскоп, позволяющий видеть лучше и ближе, чем обычный глаз. С его помощью я вижу каждую пору на коже, волоски, торчащие из носа, состояние ногтей, марку часов на запястье и то, кто какую обувь носит.
Я всматриваюсь в лица людей, слушаю их истории и пытаюсь понять, почему их судьба сложилась именно так, а не иначе. Почему удача улыбается тем, чьи моральные принципы основаны на лжи и жестокости, а достойные люди уходят из жизни первыми?
Может быть, это и называют кармой. Но для меня это не ответ на вопрос, в чем вина четырехлетней Лизы из Винницы перед Господом. Как и тысяч других детей, погибших под российскими обстрелами.
Не только на войне, но и в мирной жизни первыми часто гибнут романтики
Я вглядывался в лицо уже немолодого российского летчика, которого сбили и взяли в плен. Он почти кричал, что не сбрасывал бомбы на города. Я смотрел на него и думал: у него ведь тоже есть семья, жена, дети. Неужели он никогда не задумывался о том, что его бомбы могут убить чужих детей? Что где-то есть родители, которые никогда не дождутся своих сыновей и дочерей?
Я пытался найти ответы в его лице. Задумывался ли он когда-нибудь о том, что содеянное им зло может вернуться к нему самому? Существует ли карма? И если существует, то придется ли ему когда-нибудь ответить за то, что он делал?
Можно говорить о карме, высшей справедливости и предопределенности. Но я видел слишком многое, чтобы верить в простые ответы.
Не только на войне, но и в мирной жизни первыми часто гибнут романтики. Те, кто не станет стрелять в спину, кто не отнимет последнее у стариков и детей.
В Афганистане я снимал историю о племени хазарейцев, живущих высоко в горах Гиндукуша. За бесстрашие и жестокость их боялись и не любили во многих частях страны. Их женщины прикрывали лица лишь платками и не носили глухой чадры.
Многолетняя война и засуха сделали своё дело. Начался страшный голод. Люди ели траву с глиной и умирали десятками.
Узнав, что на севере Афганистана, в городе Мазари-Шариф, находятся западные журналисты, к нам пришли вождь племени и мулла. У них была одна просьба: рассказать миру об их беде и помочь добиться доставки гуманитарного груза — прежде всего муки.
Не буду рассказывать, как мы добирались до этого закрытого региона страны. Скажу лишь, что это было непросто. Нас сопровождали тот самый племенной вождь, мулла и несколько воинов, которые должны были защищать нас от неожиданностей.
Когда мы поднялись в горы и добрались до поселения хазарейцев, вокруг собрались те, кто еще мог ходить. Тогда вождь племени сказал:
— Эти люди пришли нам помочь.
И началось самое трудное.
Женщины несли больных детей и умоляли:
— Помогите!
А что я мог сделать? Только сфотографировать.
Меня водили по селу, заводили в дома, где все уже умерли или где еще теплилась жизнь. Меня поразило, что в домах умирали взрослые, а дети продолжали жить.
Лишь позже я понял почему: взрослые отдавали всю еду детям. Они умирали первыми, давая своим сыновьям и дочерям шанс прожить хотя бы на несколько дней дольше.
Я не знаю, можно ли назвать это кармой. Знаю лишь, что эти люди не сделали ничего, чтобы заслужить такую судьбу.
Когда американские войска начали войну в Афганистане, туда устремились журналисты со всего мира. Мой путь лежал через узбекский Термез — тот самый город, через который когда-то выводили советские войска из Афганистана. Два месяца город был переполнен западными журналистами, ожидавшими возможности перебраться на другой берег. Мой французский коллега, который изнывал от скуки и совсем не говорил по-русски, однажды предложил:
— Может, девочек закажем?
В маленьком городе, где все знают друг друга! Смешно.
Впрочем, местный водитель получил задание и на следующий день прибежал к нам взволнованный:
— Нашёл! Красавица, русская — пальчики оближешь!
Я не стал рисковать репутацией коллеги и перевел ему, что с дамой лучше встретиться в местном духане.
И вот встреча состоялась. Перед нами предстало нечто трудноописуемое: грузная женщина с редкими волосами, лицом, усыпанным прыщами, и ужасным париком. Старые спортивные брюки с белой полоской поставили окончательную точку. Увидев, что нас двое, она озвучила цену:
— С вас двоих — пять долларов.
Мы отдали ей десятку. Замечу, что средняя зарплата в Термезе тогда составляла восемь долларов в месяц.
Мы заплатили за время, но желания заниматься с ней любовью не возникало. Так почему бы просто не поговорить? Мы ведь журналисты. Долго говорили о том, что нет работы, что человеку другой национальности, без родственных связей, очень трудно жить. И тут она высказала гениальную мысль:
— Не всем же так повезло. Вот ты родился в Париже, а ты — в Киеве. А я — в Термезе. Куда мне деваться?
Неужели снова карма? — подумал я. Ведь и вправду: почему одни рождаются в Париже, другие — в Киеве, а кто-то — в Термезе? Почему одним удача сама идет в руки, а другие всю жизнь пытаются хотя бы приблизиться к ней?
На моих глазах ничтожные люди становились политическими деятелями, приходили к власти и сколачивали огромные состояния, грабя собственных сограждан. В нашей стране такое случается на каждом шагу. И дело здесь не в уме или образовании. Скорее, наоборот.
Ответ на один из своих вопросов я получил в середине 1990-х в Одессе.
Я готовил материал о хосписе, который раньше был лепрозорием. Теперь там умирали больные СПИДом. Точнее, те, у кого совсем не было денег. Мрачное место.
Отработав весь день, я вернулся в отель. Это был великолепный «Лондонский», расположенный прямо на набережной. Рядом слонялись красивые женщины, желавшие заработать на своей красоте.
Я приехал поздно — уже был час ночи. Посторонних в отель не пускали, охрана была серьезной. Вспомнив, что за весь день ничего не ел, я направился в бар.
Кроме меня, там была женщина, которую трудно было назвать красавицей: большой живот, маленькая грудь, лицо, покрытое прыщами, и ужасный парик.
Сработал профессиональный рефлекс, и я завел с ней разговор. Уж очень хотелось узнать, сколько она запросит за свою сомнительную любовь. Я спросил. Она ответила:
— Триста долларов!
— Ты что?! — возмутился я. — Откуда такая цена? На улице красавицы — по пятнадцать долларов!
— Но ведь их сюда не пускают, — заметила она.
— А как ты сама попала в отель? — спросил я.
И тут произошло самое главное.
Она произнесла:
— Сама не понимаю. Повезло.
Я поспорил, что ее никто не заберет, и через тридцать минут проиграл спор. Ее увел темнокожий моряк. Она победно взглянула на меня и пошла с ним в номер. Вот тебе и карма. Женщина, которую я считал обреченной на одиночество, заработала триста долларов за вечер. А я, только что вернувшийся из хосписа, где люди умирали лишь потому, что у них не было денег, снова столкнулся со странной логикой жизни.
Почему одним не хватает даже на то, чтобы умереть по-человечески, а другим везет там, где, казалось бы, удачи быть не может?
Джаба Иоселиани, герой смутного времени в Грузии, однажды ответил человеку, который жаловался, что его ограбили, сожгли дом и изнасиловали жену:
— Чего ты мне жалуешься? У тебя в руках оружие. Так пойди и возьми!
Возможно, в этом и заключается одна из самых неприятных истин жизни: мир не всегда вознаграждает за добро и не всегда наказывает за зло. Иногда он просто дает одним возможность брать, а другим оставляет роль тех, у кого отнимают. А мы потом придумываем слова, чтобы объяснить то, чего не понимаем. Одно из них — карма.
Так что же такое карма?
Текст публикуется с разрешения автора