Найем о револьвере у здания ООН: Большая война будет. Завязанный ствол уже не защищает от выродка, который давно развязал свой узел

На прошлой неделе в Нью-Йорке проходила Генеральная Ассамблея ООН, и я вдруг вспомнил одну скульптуру, которую видели миллионы людей, но мало кто знает её историю. По странной иронии судьбы, сегодня она имеет прямое отношение к тому, чем я занимаюсь: к оружию, войне и миру, который довольно быстро меняется.

Впервые я приехал в Нью-Йорк в 2011 году и был тогда невероятно голоден к этому городу — но не так, как обычный турист. Я влюбился в него задолго до того, как оказался там: много лет читал о Нью-Йорке, смотрел фильмы, слушал музыку и знал невероятное количество историй о домах, улицах, барах и людях, которых там уже давно не было.

Первые две недели я почти не пользовался транспортом и просто ходил — иногда по 10 часов подряд, — исследуя ногами город, который до этого существовал лишь в моей голове.

На Уолл-стрит меня больше, чем биржа, интересовала настоящая деревянная стена, некогда защищавшая голландский Новый Амстердам. Голландцы вообще оставили в Нью-Йорке гораздо больше следов, чем кажется: Бруклин назван в честь Брекелена, Гарлем происходит от Гарлема, Флашинг — от Флиссингена, Статен-Айленд получил свое имя в честь Генеральных штатов Нидерландов, а название Бауэри происходит от слова, означавшего ферму.

В Сохо за дорогими фасадами я видел бывшие фабрики и склады, где когда-то селились художники, а на Статен-Айленде искал обычный дом, который в Крестном отце превратили в поместье семьи Корлеоне, специально возведя вокруг него каменную стену.

Большая война будет. Вопрос лишь в том, кто и как к ней готовится

Рядом с Колумбийским университетом я искал Tom’s Restaurant — обычную греко-американскую закусочную, ставшую той самой Tom’s Diner из песни Сюзанны Веги. Саму Вегу из-за этого даже называют «мамой MP3», поскольку её запись а-капелла использовали при разработке формата, проверяя на её голосе, что именно теряется при сжатии.

Так я впервые дошел до здания ООН, перед которым стоит скульптура огромного бронзового револьвера со взведенным курком, готового к выстрелу, но с длинным металлическим стволом, аккуратно завязанным в узел.

У этой скульптуры очень интересная история.

В 1971 году Джон Леннон написал знаменитую Imagine — одну из моих любимых песен и, пожалуй, одну из самых известных песен вообще, — о простой человеческой мечте, в которой людям больше не нужно убивать друг друга из-за вещей, которыми они сами разделили мир.

Девять лет спустя, вечером 8 декабря 1980 года, Леннон вместе с Йоко Оно возвращался домой в отель Дакота, у входа его поджидал мужчина, которому Леннон несколькими часами ранее подписал пластинку. Тот достал револьвер и выстрелил в Леннона в упор.

После убийства Леннона Йоко Оно обратилась к их другу, шведскому художнику Карлу Рейтерсверду, с просьбой создать работу, которая могла бы передать идею ненасилия и мира. Так появилась скульптура Ненасилие — огромный бронзовый револьвер, ствол которого завязан в узел.

Сегодня версии этого револьвера установлены более чем в 30 местах по всему миру, в том числе в Лозанне, Кейптауне, Белфасте, Пекине и Бейруте.

Один из первых бронзовых экземпляров приобрел Люксембург и подарил ООН; так револьвер оказался у здания организации, созданной после Второй мировой войны ради, по сути, той же идеи. Государства не отказываются от армий и оружия, но договариваются о правилах, призванных не допустить, чтобы они вновь привели мир к катастрофе.

Никто тогда всерьез не верил, что оружие исчезнет. Его продолжали производить, совершенствовать и накапливать; появились атомные бомбы, ракеты и вещи, куда более страшные, чем револьвер Рейтерсверда. Просто вокруг возможности применения этого оружия десятилетиями завязывали узлы: международное право, границы, договоры, союзы, взаимные обязательства, дипломатию, экономические связи и страх перед последствиями.

Крупнейшие державы десятилетиями понимали цену прямого столкновения друг с другом и старались не доводить дело до точки, после которой остановиться уже невозможно.

Затем эти узлы начали один за другим развязывать. Корея, Вьетнам, войны на Ближнем Востоке, советская война в Афганистане, Персидский залив, Югославия, Чечня, Афганистан, Ирак, Грузия, Сирия и теперь Украина.

В последнее время я много езжу по разным странам и довольно часто оказываюсь в кабинетах людей, занимающихся оборонной промышленностью. Я беседую с чиновниками, военными, производителями оружия и теми, кто принимает вполне практические решения о том, к чему готовиться дальше.

И почти повсюду я ощущаю то, о чем еще несколько лет назад многие даже не хотели говорить вслух.

Все готовятся к войне.

Кто-то быстрее, кто-то медленнее, кто-то и дальше называет происходящее другими словами, но большая война давно перестала быть абстрактным разговором о далеком будущем.

И сегодня старый бронзовый револьвер перед зданием ООН выглядит совсем иначе. Сейчас я думаю, что символично даже не то, что сделал художник, а то, чего он не сделал. Он не уничтожил револьвер, не разбил его, не распилил, не переплавил в цветок, голубя или что-то иное — красивое и правильное. Он оставил оружие оружием, но сделал выстрел невозможным.

Мне всё больше кажется, что мир постепенно делится на тех, кто продолжает завязывать узлы, и тех, кто считает, что их уже пора развязывать, причём это деление вовсе не обязательно совпадает с привычным делением на хороших и плохих.

Кто-то развязывает узел, потому что хочет стрелять, кто-то — потому что больше не верит в старые правила, а кто-то — потому что видит перед собой человека, который свой узел давно снял.

Но этот узел имеет смысл лишь до тех пор, пока он есть на обоих стволах. Если же противник спокойно развязывает свой, а ты из принципа затягиваешь собственный еще туже, то в какой-то момент это становится уже не стремлением избежать войны, а опасной формой самоуспокоения.

И когда я следил за заседаниями ООН, мне было интересно, сколько людей в этом зале понимают, что тех, кто развязывает узлы, становится больше, а тех, кто продолжает терпеливо завязывать их снова, может уже не хватить для поддержания прежнего равновесия.

Если другая сторона больше не считает узел ограничением, выбор становится иным.

Либо правила снова начинают ограничивать всех, либо тем, кто соблюдает их в одиночку, придется признать, что часть собственных узлов тоже придется ослабить. Не потому, что хочется стрелять, а потому, что человек напротив должен снова увидеть цену собственного выстрела.

Горькая, но всё же хорошая новость для нас заключается в том, что морально мы готовы к новому миру гораздо лучше многих других, поскольку давно в нём живём и уже знаем, что происходит после того, как узел развязан.

И, возвращаясь из таких поездок в Киев, я каждый раз думаю, что одна из наших миссий сегодня — объяснять людям, у которых ресурсов порой значительно больше, чем у нас, простую вещь: их собственный завязанный ствол не защищает их от выродка, который давно развязал свой узел.

Большая война будет.

Вопрос лишь в том, кто и как к ней готовится и как долго он еще готов делать вид, что узел на его собственном оружии может остановить пулю, уже вылетевшую из чужого ствола.

Оригинал

Текст опубликован с разрешения автора