«Стыдно прятаться за спинами других». Леся Ганжа, воюющая операторкою дронов в возрасте за 50, — о ТЦК, людях в тылу и чувствах добровольцев

Репортажи о боевых действиях под Марьинкой в Донецкой области, статьи о жизни прифронтовых городов на востоке страны, а также помощь коллегам в вопросах доступа к информации — вот чем занималась до полномасштабного вторжения киевская журналистка Леся Ганжа. Кроме того, она редактировала сайт, рассказывавший о важности участия женщин в политике и гражданской жизни.

В марте 2022 года все это для 50-летней Ганжи заменила единственнаая вещь — оружие: медийщица записалась в одно из киевских подразделений теробороны. «Моим первым оружием был „калаш“», — рассказывает она сейчас.

В камуфляжных брюках своей дочери и велосипедных перчатках журналистка, после единственного занятия в тире, вместе с побратимами присоединилась к обороне Ирпеня.

Так начался фронтовой путь Ганжи, который на сегодняшний день привел журналистку на знакомый ей с 2014 года восток, где она теперь сама воюет — в качестве операторки дронов.

В интервью NV военнослужащая рассказала о разных вещах, но все они были связаны с чувствами добровольца, которого государство когда-то мобилизовало, а демобилизовать «забыло».

Редакция представляет беседу в виде монолога.

«Я просто искала оружие»

Были первые дни войны в феврале 2022 года, и я совершенно ясно понимала, что мне нужно оружие. Я живу на севере Киева, из моего окна виден Вышгород. Наступление россиян на Киевскую область тогда было с севера через Чернобыльскую зону. Для меня вопрос стоял так: если единственная возможность получить оружие — это пойти в армию, значит, сейчас я иду в армию.

Тогда у людей, у которых не было военного билета, — а у меня его не было, потому что я никогда не собиралась связывать свою жизнь с армией, — был путь только в ТрО. Чтобы записаться в терроборону, стояла огромная очередь.

22 февраля мы простояли в той очереди несколько часов, но оружия нам не хватило. Под вечер вышел какой-то военный, сказал, что надо расходиться, потому что набор закончился. Нам сказали оставить свои данные. Я, моя коллега и моя дочь оставили телефонные номера на бумаге. Конечно, никто никому не перезвонил. Но ресурс людей в тот момент был колоссальным. Куда потом делись все эти листы?

Потом я придумала себе волонтерство: возила людей на собственном автомобиле по городу, потому что были проблемы с транспортом, кого-то забирала по области, развозила горячую еду. В начале марта мне позвонил мой знакомый и сказал, что в Соломенском ТрО будет дополнительный набор. Так я попала в ТрО — можно сказать, по знакомству. Нам выдали оружие и привели к присяге. Через неделю мы уже были в Ирпене.

Я была пехотинцем и моим первым оружием был «калаш». До Ирпеня у нас была пристрелка оружия в тире. У меня получилось неплохо. Как разбирать и чистить автомат, показали побратимы — кто-то из них строчку служил, кто-то был в АТО.

У меня адекватные родные, они отлично понимают, что люди во время войны должны защищать свою родину.

Формы не было. У моей дочери были камуфлированные штаны с накладными карманами, они мне и подошли. Куртки у меня тоже не было подходящей, но какому-то парню выдали маленькую, так мы с ним поменялись. А перчатки у меня были велосипедные.

Я сейчас вспоминаю те листы, которые мы заполняли на пороге штаба ТрО. Людей было очень много, трудно себе представить, что через полгода начнутся облавы и бусификация. Чтобы превратить профицитную ситуацию в дефицитную, нужно было серьезно постараться. У меня ощущение, что тогда, в 2022 году, ТЦК искали не тех людей, которые хотят воевать, а тех, кто готов откупиться. И этот схематоз заложил мину во весь мобилизационный процесс.

«Украинское государство решило сточить нас»

В 2022 году попасть в армию было достаточно тяжело. Ибо не всех брали. И такая ситуация мне ясна. А когда люди прячутся от войска и не идут защищать страну, для меня это большой вопрос. Потому что война тяжелая, война сложная и людей не хватает. Я понимаю, что человек может бояться. Но в армии достаточно должностей, риск на которых соизмерим с риском гражданского человека. Но люди просто не хотят. Ибо в их понимании воевать за них должен кто-нибудь другой. Это знание истощает.

Если мы вспомним наши майданы и 2022 год, то украинцы сплоченно встречали опасности и объединялись, но на длинной дистанции люди, как оказалось, могут просто расхотеть бороться.

Нынешний период войны я называю «война чужими руками».

Когда я шла воевать, я была уверена, что нас поменяют. Но с молчаливого разрешения своих граждан, украинское государство решило сточить нас.

Такое впечатление, что государственную политику формируют маркетологи. В мобилизации или рекрутинге преуспевают маркетинговые подходы. Мы будто пытаемся продать своему населению армию. Но политика так не строится.

В армейской риторике должен преобладать не маркетинг. Мы должны четко говорить об обязанности. Это необходимость.

Мы должны объяснять, что это стыдно прятаться за спинами других. Таких же людей как ты.

Я не понимаю, как эти люди потом поют украинский гимн? Слова в нем «душу и тело мы положим за нашу свободу»? А ты что делаешь со своей душой и телом? Глово доставляешь? В нашем гимне нет слов, что душу и тело я положу, чтобы доставить Глово.

Отсутствие сроков службы мешает мобилизации. Ибо тот, кто сегодня хотел бы мобилизоваться и понимает, что это его гражданский долг, не хочет воевать до кончины или вовек.

Да и все видят пример таких, как я: мы пошли первыми и всем на нас плевать. Ибо «маркетинг» всегда сыграет только с новыми абонентами, обеспечивая их приток за счет лояльности стариков.

«Я уже давно не в пехоте»

Такая женщина, как я — а это возраст «50+» — в пехоте неэффективна. Я плохо копаю, при том что у меня когда-то была археологическая практика. И я не самый лучший грузчик, даже при том, что до войны я занималась парусным спортом и тяжелыми нагрузками меня не удивить.

В современной войне те, кто видит женщину в пехоте, спрашивает: она медик или дронщица?

Я уже давно не в пехоте. Последние два с половиной года я летаю и уже забыла, что у меня когда-то была другая профессия.

В последнее время война меняется и изменяются требования к пилотам. Мы уже не столько пилоты, как пехота с дронами.

То есть, это и большие расстояния, которые теперь нужно проходить ногами, и постоянная готовность принять бой.

Мы привыкли, что пилоты — это вторая линия. К примеру, пилоты-разведчики стоят во второй линии, сразу за пехотой. Но в реальности пехоты не хватает, между пехотными позициями очень большие промежутки, о технике просачивания, которую использует враг, тоже все слышали.

В таких условиях вторая линия фактически закрывает дыры в первой. Она должна быть постоянно готова для контактного боя.

«Матрица обороны»

Я сформулировала для себя понятие «национальное сопротивление», когда каждый человек, каждый украинец имеет место в «матрице обороны». Любой человек в тыловом городе, в своей гражданской профессии может несколько дней в неделю посвятить работе на войну и войско. Сейчас такое волонтерство — это много индивидуальных проектов, а «матрица обороны» — это уже не персональный проект, это то, что строят власти с учетом особенностей каждого и каждой, чтобы все могли принять посильное участие. «Матрица обороны» — государственная политика и привлечение человеческих ресурсов в частности.

Присоединиться к войску или пойти на оборонное предприятие — это серьезные изменения в жизни человека. У меня в проекте «Доступ к правде» была проектная менеджерка, Юлька. Сейчас она работает на производстве дронов. Она так решила, бросила работу в медиасекторе и посвятила свою жизнь работе на оборонку.

Но это серьезные изменения, на которые не каждый решится. А несколько часов в неделю отдать обороне — это мог бы каждый или каждая.

Теперь я перевелась на службу в тыл. Демобилизация мне пока не светит: если не примут какой-нибудь нормальный закон, то я вынуждена буду служить до 60-ти лет. Это грустно. Но после службы, я собираюсь в парусное путешествие в Антарктиду. Атлантику я пересекала, а вот в Антарктиде еще не была.