«Целью врага было не убить их физически». Эксперт Центра реабилитации жертв пыток в Косово — об опыте уцелевших от военных преступлений
Что Украина может перенять из опыта Косово в работе с военными преступлениями и как общество стигматизирует уцелевших от сексуального насилия во время войны.
В октябре 2026 года журналистка NV Александра Горчинская в составе делегации общественной организации «Женщины в медиа» приняла участие в рабочей поездке «Женщины, память и медиа: уроки Косово для Украины» в Приштину, чтобы узнать больше об особенностях документирования военных преступлений, проведения интервью с пострадавшими и долгосрочных последствиях войны для общества.
Организатором поездки выступила Ассоциация журналистов Косово (AJK) при поддержке Европейского центра свободы прессы и СМИ (ECPMF).
Центральной темой стало взаимодействие местных экспертных организаций с людьми, пережившими сексуальное насилие, связанное с конфликтом (СНСК). Именно такую терминологию в отношении лиц, столкнувшихся с сексуальным насилием во время войны, предлагают использовать эксперты, избегая слова «жертва» из-за его чрезмерной эмоциональной окраски.
Одной из приглашенных спикеров программы стала Сельви Изетти, эксперт Центра реабилитации жертв пыток в Косово (KRCT). Она рассказала об опыте и потребностях переживших пытки, их реабилитации и реинтеграции в общество, преодолении стигмы и доступе к правосудию. Ниже NV приводит фрагменты ее выступления, переведенные с албанского на украинский язык.
О стигме и её видах
Раньше, когда хотели кого-то публично наказать или заклеймить, такого человека выводили перед толпой, перед городом, перед народом, сжигали или калечили его тело, поскольку считали его «не таким, как все». Когда же речь идет о сексуальном насилии, стигма — это нечто физически незаметное. Она не оставляет следов на теле и практически невидима. Однако сила, с которой она оставляет внутренний след, столь же велика, как и в случае с видимой раной.
В нашем обществе тех, кто пережил сексуальное насилие, очень долго считали «воплощением позора». На них смотрели как на людей, которые якобы сами захотели пройти через то, что с ними случилось. Их считали аморальными, и это привело к тому, что травма пострадавших от сексуального насилия многократно усугубилась из-за стигмы. Многие из тех, кого я встречаю каждый день, часто говорят, что пережитое во время войны — ничто по сравнению с тяжестью стигмы, с которой они сталкиваются впоследствии в повседневной жизни. Ведь это происходит постоянно.
Стигма бывает индивидуальной, семейной и общественной. Индивидуальная стигма — это внутренние чувства и установки самого человека. Многие пострадавшие от сексуального насилия во время конфликта находились дома одни. Рядом никого не было, ни одного свидетеля. Однако сама стигма словно шепчет им: «Каждый, кто смотрит на меня, каждый взгляд, люди, которые шепчутся, — они знают, что со мной случилось. Они говорят обо мне». Это делает стигму чрезвычайно сильной и вынуждает пострадавших изолироваться.
Именно изоляция — главное и наиболее сильное последствие такой травмы. Пережившие её люди закрываются от мира и не участвуют в общественной жизни, поскольку убеждены, что все вокруг знают о том, что им пришлось пережить. Это их внутреннее ощущение, их восприятие — то, что можно назвать самостигматизацией.
Что касается семейной стигмы, то в косовском обществе она чрезвычайно распространена и носит жестокий характер. С другой стороны, это была типичная стратегия преступников — нанести глубокую травму и дать понять: «Я делаю с твоей семьей всё, что захочу, и ты ничего не можешь с этим поделать». Последствия этого ощущаются и в дальнейшем. Эта травма заставляет мужчин и родственников реагировать по-разному, в частности — проявлять повышенную агрессию.
О реакции семей на насилие в отношении женщины
Помимо обвинений, мужчины нередко бросали своих жен, узнав о том, что те пережили сексуальное насилие: выгоняли их из дома или разводились, так как не могли смириться с тем, что в их доме живет человек с таким опытом, считая это позором. В целом мужчины — особенно после войны в Косово — отказывались жениться на девушках, подвергшихся сексуальному насилию. Я лично работаю с большой группой женщин, которым сейчас уже за 50 и которые так и не смогли создать семью или выйти замуж. Не потому, что не хотели, а потому, что мужчины их отвергали.
В тех случаях, когда семья не выгоняла девушку или жену из дома, её пытались изолировать: не разрешали выходить и запрещали говорить о пережитом.
Бывали случаи, когда мужья не хотели разводиться, но, поскольку они жили большой семьей, свекровь, узнав о насилии над невесткой, делала всё возможное, чтобы заставить сына бросить её, утверждая, что эта женщина якобы не достойна их семьи.
В работе с людьми, пережившими сексуальное насилие, связанное с конфликтом, меня больше всего потрясает, когда я вижу детей, которых заставляли на это смотреть. Такова была стратегия преступников: принуждать детей в возрасте 7, 8, 10, 11 лет смотреть, как насилуют их матерей. Это делалось для того, чтобы не только уничтожить мать, но и разрушить личность ребенка.
Взрослея, эти дети не знают, как жить дальше. У нас говорят, что смерть — это покой. Каждая из этих женщин хотела умереть, но целью врага было не убить их физически, а словно убить, оставив в живых. То есть ранить так, чтобы они годами несли в себе эту боль.
Я убеждена, что есть много взрослых людей, которые до сих пор носят в себе чувство вины за то, что происходило с ними в детстве. Десять лет назад ко мне на терапию пришла женщина и рассказала, что собственный сын ее ненавидит. Мальчику было 11 лет, когда двое вооруженных мужчин поставили его к стене и заставили смотреть на то, что они с ней делали. С тех пор сын больше не разговаривал с ней и даже не смотрел на нее. Мать говорила, что у нее есть еще двое младших детей, с которыми отношения хорошие, но только не с этим сыном.
Я попыталась объяснить матери: если для нее это стало огромной травмой, то представьте, какой травмой для ребенка было видеть это. Дети не знают, как реагировать. Спустя 16 лет после случившегося сын — к тому времени уже взрослый — пришел ко мне отдельно. В ходе разговора он наконец признался, что на самом деле ненавидит не мать, а себя — за то, что не смог защитить ее, когда был ей больше всего нужен. Поэтому он не разговаривает с ней и не обнимает ее, будучи убежденным, что из-за этого не заслуживает ее любви.
Об «осквернённой чести» семьи
Еще одно проявление семейной стигмы — отказ от члена семьи из-за «запятнанной чести». Многим родителям в нашей культуре легче смириться со смертью дочери, чем с тем, что она пережила сексуальное насилие. Одна из выживших рассказывала, что в момент случившегося рядом с ней была сестра, которая погибла в результате насильственных действий. В день похорон сестры отец сказал ей, что лучше бы она тоже умерла. После этого девушка была вынуждена уехать из дома и начать новую жизнь вдали от Косово. Она вернулась лишь спустя много лет, чтобы дать показания для документирования преступлений, но до сих пор не общается с родителями.
В Косово мы многое сделали для борьбы со стигмой. Преодоление стигмы облегчает пострадавшим получение помощи и процесс восстановления. Кроме того, это предотвращает передачу травмы следующим поколениям.
Изменилось ли отношение общества в 2026 году по сравнению с послевоенными годами? Да, очень сильно. Сегодня к людям, пережившим сексуальное насилие, относятся с уважением и поддержкой. Однако внутри семей стигма по-прежнему сильна. Пострадавшие до сих пор часто обращаются в нашу организацию втайне от родных, опасаясь их реакции — даже после 20 лет молчания.
Из-за личной, семейной или общественной стигмы СНПК лишает людей возможности исцелиться и отстаивать свои права. Благодаря институциональной поддержке государство сегодня признает этих людей и оказывает им помощь, что является актом социальной справедливости. Помимо базовой пенсии, закон предусматривает и другие льготы: приоритет при трудоустройстве и получении жилья, а также освобождение от уплаты некоторых налогов. Однако для их получения человеку необходимо обратиться в муниципальный совет и публично заявить о своем статусе; на это большинство не решается из-за страха огласки, ограничиваясь лишь получением пенсии.
В Косово наша организация оказывает помощь примерно 1000 пострадавших, и лишь 8% из них — мужчины. Женщины начали обращаться за помощью гораздо раньше, еще в 2003—2005 годах. Первый мужчина обратился только в 2014 году.
Около 80% женщин приходят тайно, часто беря с собой ребенка под предлогом визита к врачу. Мужчинам же труднее сделать первый шаг. Некоторые из них месяцами ходили вокруг нашего офиса, опасаясь, что их кто-нибудь узнает. Но если мужчины начинают терапию, то проходят ее до конца. При этом поначалу им гораздо сложнее говорить непосредственно о сексуальном насилии: они начинают с рассказов о пытках, и мы никогда их не торопим.
Очень важно двигаться в темпе самого человека и ждать, пока он будет готов открыться. Конфиденциальность в нашей работе — абсолютный приоритет.
Об особенностях развития ПТСР
Многие люди могут столкнуться с различными событиями. Но именно то, как они их воспринимают, определяет, приведет ли это к травме и посттравматическому стрессовому расстройству (ПТСР) или нет.
Со временем, благодаря поддержке семьи и собственным внутренним силам, некоторые травмы могут заживать сами по себе. Однако у тех, кто пережил сексуальное насилие, связанное с конфликтом, травма считается чрезвычайно глубокой. Это один из самых тяжелых видов травмы, поскольку она причиняется другим человеком. В отличие от стихийных бедствий или аварий, которые не происходят умышленно, сексуальное насилие совершается с четкой целью — причинить физическую и психологическую боль.
При возникновении опасности наш организм автоматически реагирует одним из способов: бей, беги, замри или подчинись. Эти реакции не зависят от нашей воли, они бессознательны. Однако характер такой реакции сильно влияет на последующее чувство вины. Те, кто «замирает» или «подчиняется», впоследствии мучаются тяжелым чувством вины из-за того, что не смогли ничего предпринять в той ситуации.
Важную роль также играют черты характера и особенности личности. А также то, были ли пострадавшие детьми или уже взрослыми, когда в отношении них совершалось насилие. Дети воспринимают это особенно тяжело, поскольку их психика еще не способна осмыслить происходящее. У нас были случаи с детьми, подвергшимися сексуальному насилию, связанному с конфликтом, которые совершенно не понимали, что делают с их телом. Поэтому травма, полученная в раннем возрасте, имеет гораздо более длительные последствия. Она труднее поддается лечению и оставляет более глубокий след.