«Вдоль линии фронта — новая зона отчуждения». Радиобиолог Елена Паренюк — о главном уроке Чернобыля для Украины после войны
Как Украине следует переосмыслить уроки чернобыльской катастрофы через призму полномасштабной войны, нового опыта эвакуации из опасных населенных пунктов и километров территорий, потенциально непригодных для проживания людей из-за боевых действий.
Елена Паренюк — радиобиолог, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Института проблем безопасности АЭС Национальной академии наук Украины. Учёная работает непосредственно в чернобыльской зоне отчуждения, исследуя влияние радиации на окружающую среду с целью снижения рисков как для людей, так и для природы.
Одно из направлений, на котором Елена Паренюк сосредоточивается сегодня, в условиях полномасштабной войны в Украине, — пересмотр стандартов ядерной безопасности, которые должны быть изменены в связи с вооружёнными нападениями России на украинские ядерные объекты.
В интервью для NV Елена Паренюк рассказывает, почему Украине следует готовиться к охране новых зон отчуждения, возникающих вдоль линии боевого столкновения, и какие уроки следует извлечь из опыта Чернобыля уже сегодня.
— Спустя 40 лет после аварии на ЧАЭС Чернобыль часто воспринимается как событие прошлого. Почему, по вашему мнению, эта катастрофа остается актуальной для Украины и сегодня?
— Вопрос не в Чернобыле, а в том, что мы должны смотреть вперед, на вызовы, которые нас ждут, а уже потом оглядываться назад, чтобы собрать информацию о том, как такие вопросы уже решались.
Очевидно, сейчас мы наблюдаем формирование новой «зоны отчуждения» вдоль линии боевого столкновения. И начинаем искать подобные сценарии, опираясь на наш опыт.
То есть у нас есть определенное количество территорий, пострадавших от войны. Это территории, на которых в течение четырех лет ведутся активные боевые действия. Уничтожаются экосистемы, разрушаются здания, выжигается земля. Остаётся загрязнение, которое может быть опасным для здоровья и жизни.
Соответственно, мы понимаем, что будет территория, опасная для жизни из-за взрывоопасных предметов и веществ. С подобным Украина в своей истории ещё не сталкивалась. Даже во время Второй мировой войны использовались совершенно другие технологии. Фронт постоянно сдвигался, поэтому не было массового загрязнения остатками войны. Поэтому с точки зрения загрязнения территорий боеприпасами у нас пока нет ответа, что с этим делать.
А с точки зрения того, какую опасность для здоровья представляет химически загрязненная территория, которая не является опасной непосредственно для жизни, у нас уже есть опыт. И это — Чернобыль. Также есть опыт Фукусимы, есть опыт Куреневской трагедии в Киеве. То есть мы можем посмотреть, как общество и правительство справились с этими катастрофами, и, соответственно, задаться вопросом: что получилось хорошо, что плохо, что мы хотим из этого взять, а что нет.
Важный вопрос — это ресурсы. Мы живем в реальном мире, и каждое наше действие стоит денег. И если мы бездумно начнем возвращать территории в оборот, а потом на полпути поймем, что это очень дорого, мы потратим ресурсы, которые, возможно, лучше было бы направить в другое русло. Поэтому мы приходим к выводу, что стоит моделировать сценарии восстановления ещё до того, как принимать решение об этом восстановлении.
Согласны ли мы сразу же оградить такую территорию «колючей проволокой»? Или мы не будем тратить средства и просто скажем людям: «Не ходите туда, там опасно»?
Именно поэтому стоит говорить о Чернобыле, задавая очень неприятные и циничные вопросы. Сколько всё это стоило? Каков был эффект? Каждое действие, предпринятое администрацией, — имело ли оно смысл? Стоит ли нам принимать такие решения в будущем?
— Какие выводы мы уже точно можем извлечь из этого опыта?
— Существуют различные подходы к ремедиации территорий. У нас в Украине их — более двух десятков. Эти меры реализуются по-разному, в зависимости от условий окружающей среды. В 1990-е годы были разработаны рекомендации для каждого населённого пункта в третьей зоне, то есть не в самой зоне отчуждения, а на территориях, которые ещё оставались заселёнными. Другое дело, что никто эти рекомендации не соблюдал.
Например, важной рекомендацией после аварии на ЧАЭС было следить за повышением нормы калийных удобрений. Эта рекомендация была разработана в Советском Союзе. Если бы в тот момент ещё существовали колхозы, они были бы вынуждены это делать. Но мы перешли к частной собственности. Дотации на эти калийные удобрения от правительства очень быстро закончились. Соответственно, рекомендации не были приняты во внимание.
Урок, который мы можем извлечь из того времени: наряду с выработкой рекомендаций необходимо сразу же искать источники финансирования, которые обеспечат их выполнение.
В Харьковской области, например, некоторые участки полностью испещрены кратерами, там нет плодородной земли. Соответственно, очевидная рекомендация — взять органическое удобрение, навоз, завезти туда и засыпать. Вопрос в том, будут ли это делать, хватит ли нам средств на то, чтобы завозить это органическое удобрение в течение условных трёх лет. Если мы понимаем, что денег не хватит, мы сразу говорим, что эта территория переходит в новую «зону отчуждения».
Принятие решений о будущем этой территории должно основываться не только на том, возможно ли это сделать, но и на том, сколько это будет стоить и кто этим займётся. А также — кто потом будет этим пользоваться.
Работая над разминированием, сейчас мы, прежде всего, оцениваем состояние территории до войны, масштаб загрязнения, а также её потенциал после проведения мероприятий по ремедиации. Если ремедиация обойдётся в миллион гривен, и в течение следующих пяти лет эта сумма сможет окупиться, тогда имеет смысл приступать к ремедиации. Если же нет, тогда мы считаем, что этот участок не является приоритетным для ремедиации, и обращаем внимание на другие, обладающие большим потенциалом.
Что касается масштабов загрязнения, то мы считаем, что такой зоной может быть линия фронта, это около 1200 км². Когда будет установлена граница и прекратятся боевые действия, наша команда сможет осмотреть затронутую территорию и очень точно рассчитать, буквально до квадратного метра, какая территория реально будет выведена из эксплуатации.
— Достаточно ли у нас человеческих ресурсов для того, чтобы в будущем удерживать такие обширные территории?
— Охранять зону отчуждения — это работа скорее сторожа, чем охранника. Да, после окончания войны можно было бы говорить о том, что к такой работе можно привлечь ветеранов. Но я ставлю себя на их место, когда думаю об этом: представьте, человек провёл несколько лет в окопах и блиндажах, а когда наконец возвращается, ему говорят: «Ну, иди, посиди ещё там, поохраняй». Поэтому возникает вопрос: кто будут эти люди, которые будут охранять такие территории?
Ещё один важный момент: в Чернобыле охраняли территорию от людей. А если речь идёт о тех новых зонах отчуждения, которые формируются сейчас, мы должны охранять людей от территории.
То есть вопрос — не столько в самой охране, сколько в просветительских кампаниях для населенных пунктов, граничащих с такими территориями, о том, почему их посещение может быть опасным для жизни.
Если оградить весь лес лентой и сказать людям: «Туда нельзя», это не сработает. Но если сказать: «Туда нельзя, а сюда можно», тогда вероятность того, что люди туда не пойдут, гораздо выше.
Да, следует помнить об экстремалах, искателях приключений. Я думаю, что на 100% будет эта история со сталкерами, как это было в Припяти. И здесь я вижу два пути. Первый — официальный. Институт проблем безопасности атомных электростанций нанимает младших научных сотрудников. Пожалуйста, приезжайте, устраивайтесь на работу в зону отчуждения, и будете гулять, где хотите, совершенно легально.
Так же и сегодня в общинах есть люди, ответственные за разминирование территорий. Приходите, пройдите специальное обучение, и вы будете проводить не техническое обследование, а ходить в опасные районы, получите свою дозу адреналина. А община от этого только выиграет.
Но это огромная работа с населением, которому нужно объяснять, общаться с ним. Ведь запретить — это очень просто. Мы не должны создавать вдоль линии фронта «полицейскую зону».
— До полномасштабного вторжения Чернобыль стал популярным туристическим направлением. Как уберечь от такой же участи территории, пострадавшие от войны?
— Опять же, мы можем первыми создать эти экскурсионные маршруты. Найти правильный тон. Уже сейчас мы знаем, что существует «чёрный туризм»: иностранцы ездят в Бахмут, организуют «экскурсии на войну». Мы не можем на 100% утверждать, что такого не будет.
Но могут существовать экскурсии с правильными нарративами. Такие экскурсии должны проводить только местные гиды — те, кто жил там и точно знает, что именно было утрачено.
Люди должны посещать такие территории, должны получать эти правильные нарративы. Подобные успешные примеры есть. Например, это Освенцим или Хиросима — места, которые обязательно должны посещать дети в рамках школьных экскурсий. Это — также и наше будущее.
— До полномасштабного вторжения Чернобыль стал популярным туристическим направлением. Почему превращение места трагедии в достопримечательность на самом деле плохая идея?
— Первый фактор, который следует принять во внимание, — в то время, во времена СССР, частной собственности не было. Люди не могли сказать: «Уйдите из моего дома». Люди, которых выселили с этих территорий, были бесправны.
Второй фактор — в те времена не было интернета, чтобы можно было публично выразить своё несогласие с такими действиями. Потом, уже когда появился интернет, когда появилось понятие частной собственности, этим людям уже было всё равно. Или же они не умеют пользоваться интернетом: те, кто уезжали, когда им было по 20, сейчас — 60-летние. То есть фактически не было никого, кто мог бы заявить, что это неприятно, неэтично.
Когда начался расцвет туризма, люди, которые пришли в этот бизнес, почти все родились уже после аварии на ЧАЭС, то есть не имеют прямой связи с этими территориями, не имеют воспоминаний или личных историй. Соответственно, когда они увидели, что в зону отчуждения приезжает поток туристов, то под спросом сформировалось предложение. Но нарратив о том, что это — земля моих родителей, моей бабушки и прадеда, я здесь вишни собирала, а вы фотографируетесь, — он и причиняет боль.
Сейчас ситуация будет совершенно иной. Люди, которые жили на оккупированных или прифронтовых территориях, откуда им пришлось эвакуироваться, сегодня открыто говорят о том, что им неприятно, когда кто-то снимает их разрушенные квартиры. Та же история с Мариуполем, который сейчас «возрождают» россияне. Мы все очень злимся, когда видим в соцсетях, как они «скупают» квартиры, принадлежавшие украинцам.
— В 1986 году людям часто говорили, что эвакуация будет временной. Многие так и не вернулись. Видите ли вы похожие травмы и механизмы переживания потери дома у украинцев, которые уехали из-за войны?
— Это — извлеченный урок. Уже сейчас, когда эвакуируют людей, им говорят: «Пожалуйста, заберите свои вещи, вернетесь, когда вернетесь». Основная проблема эвакуации после аварии на ЧАЭС заключалась в том, что люди не имели влияния на свою жизнь и на принятие решений. Именно из-за этого у многих из них и развился этот посттравматический синдром. Сейчас речь идет о решениях, которые каждый человек принимает самостоятельно. Принудительной эвакуации, по крайней мере, если речь идет о взрослых, сегодня нет.
— После подрыва Каховской ГЭС мы увидели, как экосистемы начали меняться буквально на глазах. Могут ли исследования Чернобыльской зоны помочь прогнозировать восстановление других пострадавших территорий Украины?
— Когда речь шла о выборе эскиза для мурала, который будет изображён на стене Чернобыльской АЭС, одним из таких эскизов было изображение с цитатой американского комика Джорджа Карлинга: «Nature is fine, we are fucked». Вот в этом и заключается главный вопрос: сможем ли мы жить в той окружающей среде, которая возродится после всего нашего воздействия на неё?
Например, когда мы говорим о Каховской ГЭС и о переносе опыта, полученного при эксплуатации охлаждающего водоёма на Чернобыльской АЭС, на Каховскую ГЭС, то имеем в виду, что эта территория заростёт сама по себе, её не нужно трогать. Мы не должны вмешиваться, и природа прекрасно восстановится без нас. Но сможем ли мы там жить?
Когда после подрыва Каховской ГЭС вода спустилась с водохранилища, она смыла многие минные поля. Соответственно, нужно было составить реестр всех заминированных территорий, подсчитать, сколько всего могло быть смыто, чтобы понять, опасно ли это.
Также в донных отложениях этой Каховской ГЭС было большое количество осадков, которые спускаются сверху, со стороны Запорожья, и среди них немало токсичных веществ. Необходимо было изучить, можно ли будет на территориях ниже Каховской ГЭС, которые были затоплены илом, что-то выращивать. Будут ли это токсичные помидоры, которые начнут светиться всеми цветами радуги.
То есть прежде чем принимать решение о восстановлении мелиоративных систем на юге страны, нам нужно посчитать, будет ли это экономически выгодно — залить столько воды на эти поля, чтобы снова выращивать пшеницу. Или же мы решаем, что нет, здесь пшеница больше не растёт, потому что мы не можем себе позволить перекачивать воду из Днепра. Поэтому мы выращиваем, условно говоря, рапс.
Что нам сейчас нужно было бы сделать, так это собрать умных людей, владеющих технологиями ИИ, которые сначала создадут цифровой двойник нашей страны и будут тестировать на нём сценарии очистки и восстановления территорий. Они должны были бы вынести вердикт: какой из сценариев является оптимальным с точки зрения как эффективности, так и стоимости.
То есть сейчас нам нужно вложить значительные ресурсы в теоретические исследования, чтобы буквально не зарывать деньги в землю, строя системы мелиорации, которые не будут работать, и ограждая ЛБЗ колючей проволокой, которую некому будет охранять. Есть много решений, которые окажутся неустойчивыми. Нам нужно это предусмотреть, чтобы не тратить лишние ресурсы.
— Вы сказали, что после подрыва Каховской ГЭС следовало взять пробы, но этого не сделали вовремя, и теперь это окно возможностей упущено. Почему этого тогда не сделали?
— Заместитель министра аграрной политики и продовольствия Украины, занимающаяся вопросами мелиорации, Ирина Овчаренко — очень классная и профессиональная. Однако у неё банально нет возможностей. Нужно больше людей, которые будут всё это делать.
Например, у меня есть команда из 20 человек — мы создаем систему, разрабатываем этот цифровой двойник для разминирования, и эту систему я хочу предложить правительству. Туда можно будет добавить некоторые дополнения и продолжить моделировать ситуацию. Но для этого нужно время, доверие со стороны тех, кто принимает решения, и ресурсы, чтобы нанимать людей, которые будут заниматься этим моделированием.
Если произойдет очередная катастрофа, мы сразу будем знать, что делать. Сейчас же в наших институтах мало стабильности. И это, опять же, нормально, потому что мы — страна, которая растет и развивается, которая строит свое «тело» в процессе войны. Но если бы мы могли создать отдельный орган, который занимался бы моделированием, чтобы правительство знало, что делать дальше, то создавать его нужно было бы уже сегодня. Ведь с годами это будет обходиться значительно дороже.
— Расскажите о том, как изменилась зона отчуждения в результате полномасштабной войны, вторжения, а затем отступления россиян.
— Зона отчуждения заминирована. И это самая большая опасность в зоне отчуждения сейчас, потому что это территория заповедника, где не живут люди. Имеет ли смысл её сейчас разминировать? Думаю, сначала нам нужно разминировать те территории, где живут люди, а уже потом пытаться разминировать зону отчуждения.
Но проблема также заключается в том, что в зоне отчуждения очень высока вероятность пожаров. Также следует учитывать тот фактор, что там обитают дикие животные.
Когда россияне отступали, войска взорвали все мосты на левый берег реки Припять. И сейчас у мирных жителей нет доступа к левому берегу. Мы не можем даже посмотреть, что там происходит — этот берег заминирован, он ближе к границе. Там есть немало очень радиоактивных точек, за которыми следовало бы вести мониторинг, но из-за опасности люди туда не поедут.
— Каким вы видите место зоны отчуждения в Украине после окончания войны?
— В зоне отчуждения сейчас гораздо больше функций, чем было до начала полномасштабной войны. Одна из таких функций — это исследовательский полигон. Нигде в Украине больше нет десятикилометровой зоны хозяйственного использования, которая при этом окружена огромным буфером заповедника. То есть если испытывать в десятикилометровой зоне какие-либо технологии, это не окажет никакого влияния на население, ведь вокруг его нет.
Таким образом, важную роль играет испытательная и инженерно-исследовательская функция зоны отчуждения — мы можем испытывать многое. В том числе новые технологии или, например, строить заводы по переработке отходов.
Это также научная функция, ведь нам есть что исследовать и в саркофаге, и на территории заповедника. Там немало интересного для международного сообщества. В Чернобыле должна быть построена новая лаборатория, куда мы планируем приглашать международных ученых для проведения исследований.
Зона отчуждения сегодня — это тренировочная площадка для специалистов по ядерной безопасности. После оккупации Запорожской АЭС мировые правила безопасности должны быть пересмотрены. Международные эксперты по радиационной безопасности должны научиться действовать в случае военной оккупации территории или конкретного атомного объекта. Так почему бы не использовать чернобыльскую зону отчуждения в качестве тренажёра? Мы могли бы собирать там специалистов из разных стран, которые обучаются работе на атомных объектах, проводить для них многомесячные тренинги и выдавать сертификаты по их завершении. Это помогло бы повысить узнаваемость Украины как страны, обладающей чрезвычайно ценным опытом.
Две последние функции чернобыльской зоны отчуждения — это зона как крупнейший заповедник в Украине, который должен оставаться таковым, а также Чернобыль как этнографический и культурный кластер. Нам нужно сохранять наследие этой территории. Например, уже сейчас у нас есть идея создания музея наследия территорий, подвергшихся воздействию техногенных катастроф или войны.