«А Львов и Вильно — польские?» Почему массовое сознание поляков застряло в 1939 году — и это более глубокая проблема, чем Волынь
Кресы — утраченные восточные земли — являются неотъемлемой частью польской коллективной идентичности
Есть такой польский фильм Амбасада 2012 года в жанре альтернативной истории, где главные герои спасают Польшу от начала Второй мировой войны. Фильм так себе, но меня поразила концовка: когда им это удалось, практически первое, о чём спрашивает героиня, — а Львов и Вильно польские? «А как же иначе», — отвечают ей.
Конечно, такая сублимация характерна не только для поляков. В России вообще жанр «попаданец» развился как патологическая «злокачественная» субъектность с массовой низкокачественной продукцией, пронизанной явной реваншистской идеологией — вернуть СССР, выиграть Вторую мировую войну ещё лучше, уничтожить Запад.
Но, возвращаясь к нашей теме, такие фильмы — или, скорее, массовая культура низкого качества — являются самым ярким индикатором того, что реально существует в коллективном символическом поле. Академические тексты проходят через призму рефлексии. Массовая культура воспроизводит символы напрямую, без цензуры интеллекта.
Героиня только что спасла Польшу от величайшей катастрофы в её истории — миллионы погибших, оккупация, Холокост. И первый вопрос (ладно, второй, первый — о Дворце культуры, которого нет) — о Львове и Вильно.
Это и есть конденсационный символ в чистом виде (по Мюррею Эдельману, конденсационный символ — это образ или понятие, в котором сконцентрированы коллективные эмоции, память и идентичность сообщества настолько, что он перестаёт поддаваться рациональному обсуждению).
Кресы — утраченные восточные земли — настолько глубоко укоренились в польской коллективной идентичности, что даже в фантастическом сценарии спасения страны они остаются главным показателем того, «всё ли правильно».
Не свобода, не безопасность, а территория как символ полноты польскости.
Как там они уже официально говорят — «Восточная Малопольша»?
Если для польского массового сознания «спасённая Польша» автоматически означает Польшу со Львовом и Вильно, то о каком диалоге с Украиной может идти речь, пока этот символ жив? Ведь Львов для украинцев — это тоже конденсационный символ. И эти два символа претендуют на одну географическую точку.
Это проблема более глубокая, чем Волынь.
Волынь — это травма прошлого. Кресы — это незакрытая претензия на пространство. И пока она присутствует в массовой культуре на уровне «первого вопроса после спасения страны», она структурно несовместима с украинским символическим полем.
Как там они уже официально говорят — «Восточная Малопольша»?
Я далек от того, чтобы обвинять режиссёров или польских авторов, которые, возможно, и не думали воспроизводить символическую претензию на Львов, но это воспринимается именно так, потому что это «естественно». Именно в этом и заключается самый сложный аспект проблемы.
И второй момент, который я заметил: 1939 год как глубинная символическая проблема. Для польского массового сознания «вернуться к норме» означает вернуться к 1939 году со всеми его (nota bene — восточными) границами. Для украинского сознания 1939 год — это тоже год катастрофы, но другой: советская оккупация Западной Украины. Обе стороны смотрят на один и тот же год как на точку отсчёта, но видят принципиально разные вещи.
И вот здесь возникает вопрос: может ли польско-украинское примирение вообще состояться без того, чтобы обе стороны признали, что 1939 год не может быть точкой невозврата ни для кого?
Текст опубликован с разрешения автора