Украина должна продолжать удары по российским НПЗ, а Запад — ограничить поставки нефтепродуктов в Россию, поскольку такие меры способны одновременно ударить по военным возможностям РФ и ее экономике. Более жесткие действия необходимы также против российского теневого флота и гибридной агрессии: кибератак, диверсий и других операций ниже порога открытой войны. Поддержка Украины при этом остается ключевой частью сдерживания России, поскольку она фактически выполняет основную работу по защите Европы.
Об этом в интервью Guildhall заявил британский юрист, старший научный сотрудник Atlantic Council по вопросам энергетической безопасности и санкционной политики, член правления Независимой антикоррупционной комиссии (NAKO) Алан Райли.
— Очевидно, подрыв нефтегазовых доходов, поступающих в российский бюджет, является главным инструментом ослабления способности России вести войну. Все это понимают, и попытки предпринимаются с 2022 года. Но, как мы видим, возможности России не уменьшились. Напротив, теперь она представляет угрозу и для Европы, а война продолжается. С вашей точки зрения, что не так с нынешней стратегией сокращения российских нефтегазовых доходов? И существует ли вообще такая стратегия?
— Давайте начнем с позитивного. Позитивный момент касается нефтеперерабатывающих заводов. Если говорить о НПЗ, нефтепродукты производятся в России для россиян, поэтому это не влияет на остальной рынок. Так что украинская тактика ударов по НПЗ хороша. Она подрывает российские военные усилия, но не влияет на цены на нефть и газ. Поэтому в этом есть большой смысл, и они могут продолжать это делать.
Проблема для россиян заключается в том, что нефтеперерабатывающие заводы очень дороги. На их восстановление требуется очень много времени. Если вы выводите их из строя, вы действительно выводите их из строя. И, конечно, нефтепродукты нужны для работы всех ваших автомобилей, всего транспорта снабжения. Сырую нефть использовать нельзя. А импортировать нефтепродукты очень сложно, потому что у вас нет необходимой импортной инфраструктуры.
Поэтому фактически вы создаете стратегию, при которой атаки на нефтеперерабатывающую инфраструктуру оказывают действительно очень серьезное воздействие на российские военные усилия. Я думаю, в этом есть большой смысл. Одна из вещей, которые могут произойти, заключается в том, что украинские беспилотники и ракеты, очевидно, становятся лучше, поэтому они смогут выводить из строя все больше и больше таких объектов.
И нужно понимать, что НПЗ — гораздо более сложные системы. Поэтому, если вы выводите их из строя, то, в том числе из-за санкций, не можете легко заменить их западным оборудованием. Даже если вы обратитесь к китайцам, им, вероятно, понадобится несколько лет, чтобы построить такой завод для вас. Поэтому такие объекты нелегко заменить.
У них также возникают сложности с импортом нефтепродуктов. И если бы меня спросили об одной вещи, которую нам следует сделать, я бы сказал, что Украине следует добиваться введения импортных санкций, а не экспортных санкций, в отношении нефтепродуктов, поступающих в Россию. Если вы это сделаете, вы закроете все возможности. И я думаю, что это хороший путь. Это стратегия.
Если бы я консультировал правительство, я бы сказал следующее: продолжайте наносить удары по НПЗ, но добейтесь введения импортных санкций на нефтепродукты, поступающие в Россию. Эти две вещи вместе ограничат возможности России. И это действительно повлияет на войну.
Здесь два эффекта. Это влияет на войну и влияет на экономику. Потому что, конечно, если вы не можете ничего перевозить, остальная экономика рушится. Это также создает недовольство и проблемы внутри страны в целом.
Это приносит войну домой. Поэтому нефтепродукты — это та самая уязвимая точка, по которой действительно стоит бить. И именно это Украина сейчас делает. Так что я считаю это позитивным моментом.
С нефтью и газом ситуация разная. Если говорить о газе — я сейчас говорю о разных степенях позитивного, — то с газом ситуация иная. Сейчас он имеет меньшее значение, чем раньше, потому что существует очень много СПГ.
У меня есть поразительная статистика. На рынок поступает очень много нового СПГ — сжиженного природного газа, доступного со всего мира, особенно из США. Если посмотреть только на Соединенные Штаты, то в период до 2030 года США будут дополнительно экспортировать примерно 140 миллиардов кубометров газа.
А 140 миллиардов кубометров — это объем газа, который «Газпром» раньше ежегодно экспортировал в Европу. Поэтому доступные объемы газа огромны. Это означает, что вы можете наносить удары по всей газовой инфраструктуре, а влияние на цены будет очень небольшим. И это действительно помогает наносить серьезный ущерб их доходам.
Они уже многое потеряли. В основном «Газпром» поставлял около 140 миллиардов кубометров в год. Сейчас он поставляет, насколько я понимаю, небольшой объем в Венгрию и Сербию — вероятно, около 10 миллиардов. А больше им практически некуда его продавать, потому что большая часть этих ресурсов находится в Западной Сибири.
Есть небольшие возможности для СПГ, но они довольно ограничены. А все остальное просто остается там. Они мало что могут с этим сделать. Они продают некоторое количество газа Китаю с месторождений Восточной Сибири, но эти месторождения отделены от западносибирских.
И в определенной степени можно просто позволить китайцам получать этот газ, потому что, откровенно говоря, россияне, вероятно, потратили на него столько денег, что никогда их не вернут. Вероятно, они теряют деньги практически на каждой молекуле или получают с этого совсем небольшую прибыль. Поэтому слишком беспокоиться об этом не стоит.
Так что с газом ситуация на самом деле достаточно позитивная. Недавно, кажется, пару дней назад, украинский беспилотник пролетел около 3 500 километров и нанес удар по объекту на Ямале. Я думаю, это нормально.
Это можно делать, потому что таким образом вы уничтожаете их способность вернуться. Потому что одна из вещей, которые они пытаются продвигать через различных игроков в Европе, заключается в следующем: после войны они хотят вернуться к поставкам газа. Уничтожение сейчас российской газовой инфраструктуры значительно усложняет такую возможность.
Так что это один момент. С нефтью сложнее. Именно с нефтью возникают большие сложности, потому что существует глобальная цена. Если вы ограничиваете предложение, возникает проблема. И именно поэтому американцы этим недовольны.
Поэтому с поставками сырой нефти все намного сложнее. Мы ввели санкции против российской нефти, перевозимой морским путем, и какое-то время они действительно работали. Были аргументы в пользу того, чтобы усилить эти меры, но пока я не видел никаких признаков того, что их усиливают. Однако это еще одно направление, в котором мы могли бы действовать.
— Какие уроки европейские политики должны извлечь из предыдущего расследования ЕС в отношении деятельности «Газпрома» и использования им доминирующего положения на рынке в качестве политического инструмента?
— Если говорить об общем уроке из всех дел в сфере конкуренции, то они занимают слишком много времени. То же самое происходит с делами в отношении технологических компаний. Они просто не действуют с той скоростью, которая необходима для решения таких проблем. Но в данном случае механизм сработал.
И здесь есть интересный момент. Он связан со вступлением в ЕС. То есть система действительно сработала. Механизмы ЕС в определенной степени действительно сработали. Многое из того, что делал «Газпром», было незаконным в соответствии с законодательством Европейского союза.
И поскольку все эти государства вступали в Европейский союз, они использовали законодательство ЕС как способ либерализоваться и освободиться от России. Сначала они занялись контрактами «Газпрома». Они устранили многие так называемыеположения о пункте назначения, благодаря чему газ мог свободнее перемещаться.
ЕС также предоставлял средства для создания интерконнекторов на европейском газовом рынке. Таким образом, газ мог перемещаться между странами, в том числе в реверсном режиме. После этого были приняты правила либерализации, которые отделяли поставки газа от трубопроводов.
Когда вы это сделали, вы либерализовали рынок. Все эти правила были техническими, но одновременно они обеспечивали политическую либерализацию. И они также оказали огромное влияние на Украину.
Один из моих аргументов заключается в том, что страной, которая больше всего выиграла от либерализации ЕС и конкуренции, была Украина. Потому что в 2014 году Украина перестала использовать российский газ и смогла это сделать потому, что получила возможность покупать газ на европейском рынке и импортировать его, используя правила ЕС.
Изначально этот газ мог быть российским. Но после того как газ попадал в свободное обращение на территории ЕС, в соответствии с правилами ЕС он мог направляться куда угодно, в том числе в Украину.
Насколько я помню, в первый год, когда они сделали это, в 2014 году, «Нафтогаз» сэкономил около полумиллиарда долларов. Он платил меньше, покупая газ в Европе, чем покупая его у России, хотя Россия находилась ближе.
И, конечно, Алексей Миленко совершенно безумен. Он говорит: «ЕС должен заниматься этим». Но на самом деле именно этим ЕС и занимается.
И мой аргумент заключается в том, что эти правила показывают, почему они важны для Украины после войны. Это способ защитить себя от российского влияния. То же самое касается правил либерализации, антикоррупционных правил — всех этих механизмов. Они действительно помогают Украине становиться независимой.
Они являются частью программы либерализации и не позволяют россиянам использовать свои механизмы после войны, чтобы попытаться снова получить контроль над Украиной.
— Может ли законодательство ЕС в сфере конкуренции активнее применяться против компаний или сетей, которые помогают обходить санкции или манипулируют энергетическими рынками в интересах России?
— Потенциально да. Это достаточно сложно. Само санкционное законодательство ЕС со временем становится все более эффективным. Они постепенно разбираются, как именно это делать, потому что фактически никогда раньше не применяли подобные меры в таком масштабе.
Обычно санкции применяются против какой-то небольшой страны. Но здесь речь идет об огромном масштабе. Поэтому они учатся в процессе. Мы все этому учимся.
Так что, я думаю, в данном случае речь идет скорее о санкционном режиме. Это в большей степени вопрос санкций, чем антимонопольного законодательства. Очевидно, если происходит манипулирование рынком, тогда DG COMP может вмешаться.
Но здесь речь скорее о санкциях и так называемых ограничительных мерах, как их называет ЕС. Это несколько другая вещь. Но эта система становится более сложной, и они становятся лучше в ее применении.
И я думаю, что важная часть этого процесса заключается в том, чтобы украинцы продолжали информировать структуры ЕС о том, что работает, а что не работает. Я думаю, это действительно очень важно.
— Теперь вопрос о гибридной войне и нынешней стратегии сдерживания. Как вы оцениваете эффективность нынешней западной стратегии сдерживания России? Где, с вашей точки зрения, она потерпела неудачу, а где была успешной?
— Это вопрос на целую книгу. Проблема, конечно, заключается в том, что россияне проводят против нас операцию гибридной войны. И эта операция гибридной войны включает в себя многое.
Можно утверждать, что крупнейшей победой России в гибридной войне до сих пор было то, что ей удалось убедить американцев не предоставить украинской армии достаточно ресурсов летом 2022 года, чтобы окончательно разгромить российские силы. Я думаю, что это, вероятно, так.
И все это было связано с разговорами: «Мы можем применить ядерное оружие» и тому подобным. И это была очень эффективная — по крайней мере, дезинформационная — стратегия.
Не знаю, следует ли называть это гибридной войной. Проблема самого понятия «гибридная война» заключается в следующем: называем ли мы это гибридной войной?
Кажется, кто-то недавно назвал происходящее спонсируемым государством терроризмом. И я думаю, что это, вероятно, более точное описание того, где мы сейчас находимся.
Это форма войны. А выражение «гибридная война» фактически является способом говорить о вещах так, будто они в действительности не являются войной, хотя они ею являются. Мне кажется, именно в такой ситуации мы сейчас находимся.
— Россия продолжает использовать кибератаки, диверсии, дезинформацию, вмешательство в работу GPS и другие гибридные методы против европейских стран. Почему Западу оказалось сложнее сдерживать гибридные атаки, чем обычную военную агрессию?
— Я думаю, отчасти это связано с тем, что существует определенная граница между войной и миром. И россияне очень свободно используют гибридную войну в этой серой зоне.
Многие западные правительства не хотят признавать, что на самом деле происходит. И они не понимают, что, когда россияне делают подобные вещи в определенном масштабе, необходимо предпринимать против них действия.
Если они что-то делают, вы должны жестко отвечать им — ниже уровня войны, — чтобы лишить их стимула продолжать это делать. Но они этого не делают. И поэтому это просто поощряет россиян делать еще больше. Я думаю, это ужасно.
Отчасти проблема заключается в отсутствии понимания. А отчасти — в том, что они не хотят пугать собственное население, рассказывая людям, что на самом деле происходит. Я думаю, что это очень плохой способ действовать.
— Какие формы ответа вы считаете наиболее эффективными для повышения цены российской гибридной и обычной агрессии против Европы? Что мы должны делать, чтобы повысить эту цену?
— Я думаю, большая часть российской нефти идет через Балтику и Черное море. 57% идет через Балтийское море.
Нет никаких причин, почему мы не могли бы предпринимать более серьезные действия в этом направлении. Есть множество различных способов.
Возьмем корабли теневого флота. Люди говорят: «Я ничего не могу с этим сделать». А я говорю: хорошо, корабли теневого флота — это нефтяные танкеры. Часто они однокорпусные. Им не следует разрешать заходить в порты ЕС.
Если бы одно из них село на мель в Балтийском море, мы за считаные часы закрыли бы Балтийское море для всего теневого флота из-за экологической катастрофы. Поэтому говорить, что мы не будем или не можем этого сделать, неправильно.
Дело не в том, что мы не можем этого сделать. Мы не хотим этого делать, потому что считаем это сложным. Но на самом деле мы могли бы это сделать, если бы захотели. И я думаю, что это один из вариантов, который позволил бы закрыть Балтийское море для этих судов.
Конечно, другой вопрос связан с ценой на нефть. Но аргумент заключается в следующем: хорошо, цены на нефть могут вырасти, однако это, вероятно, быстрее всего заставит россиян сесть за стол переговоров.
Сейчас проблема, конечно, заключается в том, что все стало сложнее, потому что цены на нефть превысили 100 долларов за баррель. И это связано с Ираном. Ситуация вокруг Ирана влияет на все нефтяные поставки. И это значительно усложняет любые дополнительные действия, которые могли бы повлиять на предложение нефти.
— А что, если страны НАТО и ЕС установят четкие правила: например, Россия делает это — мы отвечаем так? В частности, применительно к кибератакам, диверсиям, атакам на критическую инфраструктуру или нарушениям воздушного пространства НАТО. Необходим ли такой механизм?
— Они должны предпринимать действия. Но насколько далеко они готовы зайти?
Я даже не уверен, что четко прописанный механизм необходим. Нужно просто, чтобы некоторые крупнейшие европейские государства и США ясно дали россиянам понять: если вы сделаете определенные вещи, будут последствия. И эти последствия будут для вас очень плохими.
Это изменило бы всю ситуацию.
— Насколько важна поддержка Украины для более широкого сдерживания России?
— Это очень важно. Украина, по сути, выполняет всю работу по защите Европы.
Поэтому да, нам необходимо постоянно продолжать это.
— Спасибо за эту содержательную бесседу!
Информационное агентство Guildhall, эксклюзивно.
Только главные новости в нашем Telegram, Facebook и GoogleNews!
Tweet