«Если у тебя отобрать современность, остается фантазировать о будущем и вспоминать прошлое». Монолог морпеха Влада Искры о 4 годах российского плена

Владислав Журавлёв, старший матрос 501-го отдельного батальона морской пехоты, почти половину своей военной карьеры до сих пор провёл в российском плену. Он рассказывает, как во время обороны Мариуполя подразделение попало в плен, когда один из командиров Украинское следствие считает причастным к организации сдачи в плен Константина Безсмертного, начальника вещевой службы тыла 501 батальона. Его обвиняют в госизмене, дело слушают в одном из судов Днепра договорился о сдаче со своими контактами «по ту сторону». Личный состав он заманил якобы «зелёным коридором» при условии отступления из города. Искра говорит, что слова о «зелёном коридоре» всем напомнили Иловайск, но ситуация была паршивая, поэтому обман сработал. Его обменяли весной 2026 года, после 4 лет и 1 месяца, проведённых в российских местах несвободы: колонии в Еленовке (Волновахской колонии №120 на оккупированной Донеччине), СИЗО в Таганроге (в Ростовской области) и исправительной колонии №10 с особо строгим режимом в Мордовии. Все эти учреждения известны как места пыток украинских военнопленных.  Весной 2025 года правозащитные организации опубликовали открытое заявление с призывом освободить представителей активистских сообществ Владислава Журавлёва и Дениса Мацолу. Из-за причастности к социально-политическому активизму Журавлёв подвергался пыткам. Его друг и побратим до сих пор находится в плену, где испытывает нехватку медицинской помощи, подвергается пыткам, в частности голодом, однако достоверной информации о его состоянии сейчас нет.  Прямо нарушая международное гуманитарное право, Россия не допускает к пленным правозащитные организации и не обнародует все имена тех, кого удерживает в своих учреждениях для наказаний, отказывая захваченным в плен военнослужащим ВСУ в статусе военнопленных. Правозащитное и журналистское сообщества, сообщества родственников пленных, гражданских заложниц и заложников, пропавших без вести, по крупицам собирают информацию о людях в плену и об условиях их содержания в этих местах.  Недавно стало известно о российских планах по расширению сети учреждений для лишения свободы: строительства новых колоний и СИЗО для заключения еще 20 тысяч человек, в частности — на оккупированных Херсонщине, Донетчине и в Крыму. Многие примеры из истории Влада Журавлёва демонстрируют механизмы работы российской тюремной системы и то, насколько она пропитана жестокостью, а практики, к которым прибегает тюремный персонал, бесчеловечны и садистичны.  Искра рассказывает о российском плене и обо всех тех ограничениях, которым подвергаются украинские военнопленные, а также о различных особенностях состояния человеческого сознания во время плена и после освобождения. В своем монологе Владислав рассказывает об интересе различных спецслужб во время допросов и попытках ФСБ обвинить его в нацизме, о мордовском «Докторе Зло» и последствиях оказанной им медпомощи, о том, как организованы моральное давление и попытки промывать мозги пленным, годами убеждая, что Украины больше не существует.  Читайте монолог Искры для «Ґрат». Эту же историю, рассказанную голосом Искры, можно послушать в подкасте СИРЕНА.   «Сам не ожидал, что к полномасштабке были подготовлены» Я пошел на службу в 2017 году, в конце августа. Во-первых, я считал это для себя идеологически правильным решением, которое соответствовало моим взглядам и жизненному пути.  Я вообще не планировал идти в армию. Мне, хотя это дело и нравилось чисто в эстетическом плане, но нельзя сказать, что я хотел связать с этим хотя бы какую-то часть своей жизни, не говоря уже о такой значительной, как в итоге вышло. Но этого требовали исторические события, в которых мы оказались, — их в свои 18 я не хотел пропускать. Считал, что если сейчас не принять в них участие, то потом можно сильно пожалеть, если они завершатся без меня.  Как только я стал совершеннолетним, пошёл заниматься военным делом. Сначала в Центре тактической подготовки во Львове, где на тот момент учился на юридическом факультете ЛНУ им. Ивана Франко. Как только почувствовал, что уже кое-что умею и могу, после первого курса взял академотпуск и подписал контракт с ВСУ, в морской пехоте.  А по своим взглядам я всегда тяготел к антиавторитарным и антиимпериалистическим инициативам, поэтому идеологическая мотивация стать на этот путь была одной из основных.  Я не собирался сидеть где-то в тыловых войсках и пошёл в боевое подразделение: десантно-штурмовую роту морской пехоты (в 501-й отдельный батальон). Уже через полгода после подписания контракта попал на передовую. Тогда это ещё была Антитеррористическая операция, которая впоследствии получила название Операции объединенных сил Во время боевых действий в Донецкой и Луганской областях ВСУ действовали в рамках Антитеррористической операции, а с апреля 2018 года после переформатирования — в рамках Операции объединенных сил . Время от времени я ездил на ротации, продолжая переподписывать контракт, потому что видел себя в этом деле и приобрёл определённые профессиональные навыки, которые считал полезными и действенными в тех обстоятельствах.  Говоря о периоде с 2014 по 2022 год, [я наблюдал, как] армия со временем стала всё больше бюрократизироваться. В какой-то момент я подумал, что она может и вовсе превратиться в бумажную. Но, к счастью, этого не произошло. По крайней мере, так мне показалось, когда начались полномасштабные боевые действия. Потому что оказалось, что мы всё же были к ним довольно-таки подготовлены. Я этого даже не ожидал, хотя и понимал, что, вероятно, рано или поздно Россия пойдёт на открытое вторжение.  Но не только бюрократия менялась в армии. Также увеличивались количество и качество амуниции, продовольственного обеспечения, улучшалось качество подготовки парней и девушек, которые приходили на службу. Это я наблюдал на протяжении 4,5 лет, что был на службе до полномасштабной войны. Так что да, наша армия менялась к лучшему, хотя и не без проблем.

«Твоё дело — защищать этих людей, и ты это хорошо осознаёшь»

Владислав Журавлёв во время службы в ВСУ. Фото из личного архива Журавлёва

Более 9 месяцев в 2018 году я провёл на передовых позициях возле посёлка Павлополь в Донецкой области. Все последующие ротации были в посёлке Широкино, который находился на самом юге линии фронта: южнее уже было море. Именно там я встретил полномасштабную войну, которая для всех в основном началась 24 февраля 2022 года. Для нас она началась раньше: с момента, как [Россия] признала 21 февраля 2022 года Россия указами президента Путина признала независимость «ЛНР» и «ДНР», а 22 февраля Госдума и Совет Федерации их ратифицировали так называемые ЛДНР и российские войска пересекли границу [Украины]. Тогда начались сильные миномётные обстрелы наших позиций, каких не было, пожалуй, с 2018 года. Это было 22-го числа, с самого утра. Соответственно, 24-го для нас всё изменилось лишь в информационном плане.  Незадолго до этих событий нам подвезли дополнительное вооружение, провели дополнительные тренировки с определёнными видами оружия (в основном с противотанковыми средствами типа NLAW и ПЗРК «Игла»). И хотя большинство моего окружения не верило в возможность полномасштабного вторжения, даже когда оно было уже совсем близко, всё же армия готовилась. Не потому, что была какая-то внутренняя мотивация, а потому что существует определённый профессиональный протокол, и мы его придерживаемся. Также привезли дополнительные боеприпасы и сообщили, что, возможно, будет вторжение со стороны врага.  После 24 февраля они начали первые штурмы. Пехотные подразделения под прикрытием вражеской артиллерии, ВКС РФ и танков начали попытку вторжения на нашем направлении. В течение недели время от времени пытались прорвать нашу линию фронта. У нас был важный участок, потому что там проходит трасса на Таганрог — именно по ней они пытались осуществить наступление.  К счастью, позиции в нашей зоне ответственности были довольно неплохо подготовлены, и мы смогли довольно долго, вплоть до начала марта, удерживаться против довольно сильного противника, который не жалел своих ресурсов. Насколько мне известно, в районе Широкино нас начали брать в полукольцо, и 1 марта мы отступили в Мариуполь, где была большая вероятность удержания позиций.  Поскольку после возвращения из плена я ещё досконально не изучил информацию о боевых действиях на моём направлении, то говорю исключительно о том, как это видел я и с чем лично столкнулся во время обороны Мариуполя. Мой батальон занимал позиции в посёлке Мирное — это, грубо говоря, частный сектор города Мариуполь. Сразу позади нас был завод «Азовмаш». Там находилось руководство нашего батальона, а позиции были вдоль посёлка.  К сожалению, они довольно быстро смогли замкнуть Мариуполь в кольцо. Так что мы оказались отрезаны от «большой земли». Конечно, это негативно влияло на моральное состояние, наверное, каждого подразделения, находившегося в Мариуполе. Однако надежда умирает последней, поэтому мы держались настолько, насколько это было возможно в тех условиях, надеялись на лучшее.  Было тяжело организовать логистику. Её обеспечивали в основном вертолётами и в очень ограниченных объёмах, поскольку их сбивали — небо принадлежало врагу. Не было возможности для нормальной эвакуации гражданских. Повсюду был враг, шли непрерывные бои, а гражданских было очень много. Из-за этого тяжело вести бой, потому что ты не можешь просто наплевать на то, что тебя окружают люди, и делать своё дело, не считаясь с потерями среди гражданского населения. Ведь именно ради него ты здесь стоишь: твоя задача — защищать этих людей, ты это хорошо осознаёшь и делаешь всё, что от тебя зависит. У врага такой проблемы не было — они не обращали внимания на то, что вокруг куча гражданских, и вели боевые действия так, будто перед ними только противник. Это было тяжело.  https://graty.me/ru/podcast/vrode-chistye-ruki-a-gryaz-techet-i-techet-mariupol/ Позиции были в частном секторе, среди одно- и двухэтажных домов. Наша позиция была в недостроенном двухэтажном доме с довольно просторным чердаком, где можно было устроить хороший наблюдательный пункт. Также [побратимы] располагались в домах, из которых уехали люди.  Такие позиции обустраивались окопами по периметру всего села, но не в его глубине, где до сих пор была высокая концентрация гражданских. Некоторым некуда было идти, кто-то боялся, а у других не было машин (насколько мне известно, россияне выпускали через свой зелёный коридор только тех, у кого был автотранспорт). Не у всех была возможность уехать, к сожалению. Мы же старались держаться подальше от гражданских, потому что понимали, что мы — основная цель и можем подвергнуть их лишней опасности.  Кроме того, мы занимались и эвакуацией гражданских с «красной линии» — оттуда, где продолжались прямые обстрелы и контактные бои. Это не входило в наши обязанности, просто этим уже некому было заниматься. Это была совершенно внештатная ситуация: находиться в окружении, при отсутствии нормальной логистики и подразделений обеспечения. Поэтому приходилось часть своих ресурсов тратить на это, вместо полного сосредоточения на противнике, чего требовала от нас наша прямая обязанность. https://graty.me/ru/uehat-nelzya-vernutsya-reportazh-tatyany-kozak-o-tom-kak-mariupolczy-pytayutsya-spastis-iz-unichtozhennogo-goroda/ «До этого дня считал, что мы удерживаем город» Что касается обстоятельств, при которых именно я попал в плен. Тут стоит начать со 2 апреля 2022 года. Тогда с самого утра начались сильные обстрелы из ствольной, реактивной артиллерии и танков. Под всю эту артподготовку началось наступление на наши позиции при поддержке легкой бронетехники, которой, казалось, не будет конца. Живая сила противника всё время шла в наступление на наши позиции, и в течение дня у нас были большие потери. Весь день слышишь: «у нас 200 », «у нас 300 », «требуется эвакуация», «дайте ещё людей». Понимаешь, что такое происходит не только у вас здесь, а повсюду. Тогда было израсходовано много боеприпасов и почти все действенные противотанковые средства. В конце концов, после многочасового боя, под вечер мы были вынуждены отступить. Сделали это максимально организованно, забрав максимум из того, что могли. Таким образом мы потеряли квартал, и это дальше вызвало эффект домино.  Мы заняли наблюдательные пункты вдоль линии в следующем квартале, где, опять же, было много гражданского населения, которое уже физически невозможно было куда-либо эвакуировать из-за наших потерь и уменьшения оперативного пространства.  Понимая, что мы здесь с гражданскими и не можем ни нормально закрепиться, ни противодействовать, потому что не имеем нормальных противотанковых средств, у людей началась сильная демотивация.  https://graty.me/ru/monologue/berut-iz-mariupolya-lyudej-i-nasilno-vyvozyat-monolog-zhitelniczy-mariupolskogo-poselka-kotoruyu-prinuditelno-vyvezli-v-rossiyu/ Кроме того, мы не совсем понимали ситуацию, в которой в целом оказался город. Лично я до этого дня считал, что мы его удерживаем: что подобные позиции есть по периметру всего Мариуполя, что мы сдали только один квартал, хотя держались уже больше месяца, что к нам идут с прорывом, что кольцо может быть разомкнуто.  О жуткой реальной ситуации я узнал после того, как командир моей сводной штурмовой группы побывал на совещании 3 апреля. Мы с товарищами осознавали, что должны держаться, хотя мотивации уже не было. Мы пытались закрепиться. Но не все были такого мнения, которого придерживалась большая часть рядового, сержантского и офицерского состава нашего батальона — что нужно стоять до конца и делать то, что можем, с тем, что имеем. Конкретный представитель нашего руководства Речь идет о Константине Бессмертном, начальнике вещевой службы 501 отдельного батальона морской пехоты на момент вторжения России в 2022 году , как позже мы узнали,  воспользовался своими связями «по ту сторону» и организовал сдачу в плен нашего батальона. Об этом он не рассказал личному составу. По крайней мере, это скрывалось до последнего.  [Потом] он так же, как и все, попал в плен и был в Еленовке, его содержали отдельно, и дальнейшей его судьбы я не знаю.  Уже по возвращении я узнал, какой негативный статус До уведомления о подозрении Константину Безсмертному всех пленных военнослужащих батальона подозревали в дезертирстве и прекратили выплати их родным. По сообщению ДБР, когда установили, что военных обманули, эти обвинения с них сняли, а дела закрыли был присвоен нашему батальону, и довольно долго было непонятно, кто виноват в этой ситуации. Так что, возможно, действительно, всё это первое время представители моего батальона были совсем не в приоритете [для обмена].  «Кто его знает, как должен выглядеть зелёный коридор» С 3 на 4 апреля 2022 года с 4 утра я был на ночном дежурстве. Мне по рации передали, что моего командира вызывают на совещание. И вот после возвращения с него он сказал, что ситуация довольно-таки паршивая. И вот, продолжает он, в ночь после этого совещания нам организовали почётный «зелёный коридор» с сохранением наших боевых знамён. Это якобы для всех защитников Мариуполя и происходит с согласия руководства обороны Мариуполя. Условия только два: сложить оружие и покинуть город, то есть не оставлять там военных.  https://graty.me/ru/podcast/pochesnij-zelenij-koridor-vlad-iskra-pro-sluzhbu-obman-pid-chas-vzyattya-u-polon-ta-jogo-umovi-vid-olenivki-do-mordovi%d1%97-podkast-sirena/   Понятно, что при самом словосочетании «зелёный коридор» все сразу вспомнили иловайские события 2014 года . Но в тот момент мы уже понимали, что, скорее всего, кольцо не удастся разомкнуть с внешней стороны. Также понимали, что если будут уходить все, то нам оставаться нельзя. Я, кстати, тогда отдельно спросил об «Азове», потому что было понятно, что у них может быть особый статус. Мне ответили, что, насколько известно, они тоже выйдут из города на тех же условиях.  Было определённое место для сбора нашего подразделения. Думая, что мы идём по «зелёному коридору», мы сложили оружие и, насколько это было возможно, демилитаризовали, то есть уничтожили его и пошли в установленном направлении. Где-то около 7 часов утра я увидел противника уже не в роли бойца, а человека, который идёт ему навстречу с поднятыми руками (на этом россияне акцентировали внимание). И я уже тогда понимал, что это не похоже на зелёный коридор. Но надежда умирает последней, знаете. Ну кто его знает, как он должен выглядеть? Возможно, именно так и должен. Возможно, они здесь собрались именно для того, чтобы убедиться, что мы все вышли, проконтролировать, чтобы без оружия.  Если честно, уже находясь в плену, я всё ещё до конца не осознавал ситуацию, отказывался в это верить. Это, наверное, какой-то защитный механизм. Окончательно понял, что со мной произошло, после того как увидел довольно известного военного корреспондента с той стороны, Сладкова Сотрудник российской государственной телерадиокомпании и служащий Добровольческого корпуса Министерства обороны РФ, с 2023 года находится под санкциями ЕС за распространение дезинформации и прокремлёвской пропаганды . Он присутствовал при нашей сдаче и подошёл вместе с видеооператором к моему товарищу, который был рядом со мной. И спросил: «Чего вы ожидаете от российского плена?» В этот момент я понял всю тяжесть обстоятельств, в которых оказался. Мышеловка захлопнулась: бежать уже некуда.  Представитель российской стороны пытался опрашивать на ломаном украинском

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с позывным Искра. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

Далее был обыск, пришли спецназовцы ФСБ, собрали документы и телефоны у тех, у кого они были. Потом нас посадили в автобусы, на которых были нарисованы большие буквы Z, которые до этого момента мы видели только издалека: на вражеской технике, по которой могли вести огонь. Нас отвезли в Сартану, где были бараки с решетками на окнах под охраной так называемой народной милиции «Донецкой народной республики». Там мы провели свой первый день. Там были [по большей части] военные, которые относились к нам лояльно: думаю, они понимали, в каких тяжелых обстоятельствах мы находились. Кроме того, по отдельным высказываниям, которые я смог уловить из разговоров между ДНРовцами, мне показалось, что они и сами не были очень мотивированы воевать. Там было много мобилизованных, которые только что пришли на службу. И да, у них далеко не проукраинская и не проевропейская позиция, и вообще не прогрессивная. Но было понятно, что они сами стали заложниками ситуации.  А что касается российских военных, то они провели первый допрос. И что очень странно — такого я не ожидал — представитель российской стороны пытался делать это на украинском. Там, фамилия, имя, отчество, должность, подразделение, то есть вся основная информация. Да, с сильным акцентом. Но, мне кажется, это подчеркивает то, что Россия готовилась заранее. Такое случилось только один раз за весь плен.  Вечером того же дня приехали представители так называемой ФСИН (Федеральной службы исполнения наказаний). Они были одеты в черное, это тоже был спецотряд, но не такой, который участвует в боевых действиях, а который занимается тыловыми моментами. Соответственно, они и смотрели на все это уже совсем через другую призму, нежели люди, с которыми мы общались до этого.  Тогда нас начали грузить в автозаки, которые были сильно переполнены. Ехать там приходилось стоя на одной ноге, а некоторые были в тяжелом состоянии после ранения. Хотя медицинскую помощь им и оказали — опять же, военные медики при взятии в плен, — но они были в нестабильном состоянии. Я и сам когда-то был ранен, но меня тогда нормально эвакуировали в тыл. Поэтому могу представить, что переживали люди, которые со свежими ранениями ехали в тех условиях.   Первая жесткая приемка

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с позывным Искра. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

Тогда нас привезли в Еленовку, где я находился с 5 апреля по 16 апреля. Там тоже всё прошло в целом нормально: в принципе, даже не били. Немного кричали, угрожали. Тогда я еще не воспринимал это как нормальное, но в сравнении стало понятно.  Там ситуация была такая: вроде бы и не трогают, но условий нашего содержания вообще никаких. Спали мы просто на бетоне, в переполненном бараке. Никаких средств гигиены абсолютно. Еда, кстати, была более-менее, а даже если и плохая, то давали довольно большое количество хлеба, что компенсировало даже недостаточное ее количество. Тогда же начались первые допросы, но они были довольно формальными. Их проводили представители «ДНР» и военной прокуратуры РФ. Фотографировали все татуировки, внесли в свою базу данных — это отдельно фиксировалось.  16 числа, тоже в очень переполненных и неудобных военных КАМАЗах 4310, со связанными руками и завязанными глазами, нас перевезли на территорию Российской Федерации, в СИЗО в городе Таганрог. Там началась первая жесткая приемка.  До этого момента жесткие приемки мы видели только по отношению к людям, которые попадали в плен позже нашего подразделения. В основном представителей 36 бригады морской пехоты: их сильно били во время приемки в Еленовке. На себе мы это почувствовали в Таганроге.  Там сильно били. Отдельно [отделяли] «интересных», [по их словам], людей. Скажем, по должности, которая для них звучит страшно: например, снайпер или командир десантно-штурмовой роты. Сразу в ходе приемки проводили первые допросы силами местных следователей. Отдельная категория людей, которая тоже вошла в группу «интересных», — люди с большим количеством татуировок, поэтому меня тоже причислили к этому составу.  Я еще и имел неосторожность на вопрос, был ли я в АТО, ответить, что да. А для них это звучит совсем не так, как для нас. У них другая вселенная: для них участие в АТО — это что-то чрезвычайное, чем занимаются только жестокие «каратели», какие-то идейные нацисты. В Украине, разумеется, ситуация выглядит совсем иначе. Участие в АТО/ООС принимали обычные люди, которые просто понимали ситуацию с угрозой с той стороны, что это нападение на нашу независимость. Или вообще те, кто потерял свое жилье на территории временно оккупированных Донецкой и Луганской областей или Крыма. И надеялись, что таким образом они смогут быстрее вернуться домой. На первых этапах войны, в 2014 году, еще многие верили в это.   «Любой низовой активизм вызывает отвращение»

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с позывным Искра. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

[В плене россияне] больше внимания уделяли тем, кто родом из Донецкой или Луганской областей: потому что это «предатели», «коллаборационисты», с их точки зрения, которые предали свой народ, своих дедов, отцов, веру и всё в таком духе.  Отдельно они относились и к крымчанам. Именно такая судьба постигла моего товарища и побратима, с которым мы вместе проходили службу и имеем схожие политические взгляды. Дениса Мацолу, который сейчас до сих пор находится в плену, как известно, держат в одиночной камере. Всем известно, что он крымчанин и был политическим активистом, что не осталось без внимания той стороны: и тех структур, которые работали над его делом, и просто рядовых представителей структуры ФСИН.  https://graty.me/ru/mozhe-buti-take-shho-rahunok-vzhe-jde-na-dni-i-na-tizhni-pravozahisniki-zaklikayut-vryatuvati-polonenih-morpihiv-denisa-maczolu-ta-vladislava-zhuravlova/ В своё время в Крыму, ещё при власти Януковича, Денис Мацола занимался общественно-политическим активизмом и боролся против произвола представителей той власти. Присоединялся и к экологическим инициативам, а это в России тоже преподносится как нечто негативное, поскольку любой низовой активизм в их авторитарной системе сразу вызывает отторжение, скажем так. Для них всё это ассоциируется со словом «экстремизм».  Я думаю, что это одна из главных причин, почему Денис до сих пор там. Насколько известно, отдельное дело против него они не открыли, хотя, как я понимаю, собирались. И всё же держат его отдельно от всех, хотя вроде бы и в тех же самых условиях.  Пытались обвинить в нацизме Мы прошли первые довольно жёсткие допросы в Таганроге: сильно били, особенно тех, кому не посчастливилось попасть в группу «интересных». К счастью, это место было, судя по всему, промежуточной точкой, потому что уже через три дня, 19-го числа, меня этапировали дальше.  Самолётом нас доставили в Рязанскую область, и начался следующий приём в СИЗО в городе Ряжск. По сравнению с Таганрогом это было уже не так страшно: тоже били, но не так сильно. И в целом там условия были неплохие: [на окнах] современные стеклопакеты, нормально было всё и со средствами гигиены.  В целом я пробыл там с 20 апреля 2022 года по 4 февраля 2023 года.  Тяжелее всего давался первый период, примерно полтора месяца, когда проходили допросы и следственные действия. Очень много представителей разных структур приезжали и допрашивали. Все задавали вроде бы одни и те же вопросы, но после ответов становилось понятно, что на самом деле их интересуют совсем разные вещи. То есть военную прокуратуру — больше военные дела. Оперативников — контакты с гражданскими во время боевых действий, военные преступления, такие моменты. ФСБшников больше интересовала сугубо твоя личность: кто ты такой, как попал в армию, имеешь ли какое-то отношение к Службе безопасности Украины и так далее.  Из-за того, что я никогда не скрывал свою личность, им стало известно, что в свое время я занимался социально-политическим активизмом левого направления. Однако искали они совсем другое: их больше интересовали правые активисты, чтобы подкрепить их тезис о том, будто Украина — это нацистское государство. Некоторое время они пытались и меня обвинить в нацизме. Потом со временем поняли, что я не имею к этому никакого отношения, но все равно пытались выжать из этого что-то полезное для себя. Именно из-за этого допросы проходили очень тяжело и болезненно. И в целом этот следственный период был очень тяжелым. Целыми днями ты сидишь и слышишь, как рядом в комнате для допросов кого-то пытают: крики, звук электрошокеров. Это по-своему очень сильно изматывает. Как говорил один мой товарищ в плену, ожидание смерти хуже самой смерти. Так оно и было: ты целыми днями слышишь эти звуки, словно из ада, и понимаешь, что в любой момент могут прийти за тобой. И это не просто может случиться, а происходит регулярно, с каждым. У кого-то меньше, у кого-то больше.  Со временем активные следственные действия прекратились. Потом вызывали только время от времени. И уже в основном все проходило легче. И вообще трогать нас на какое-то время перестали.  Все это продолжалось с начала мая 2022 года и, похоже, вплоть до осени 24 года. Пытались открыть против меня дело, но допрашивающие, как мне кажется, не смогли собрать то количество материала, которого хватило бы для судебного процесса. То, что я им сообщал, и так было в открытых источниках.    В Ряжске не заставляли петь гимн

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с позывным Искра. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

[В сравнении,] в Ряжске было более-менее, но с началом 2023 года они начали применять сильные физические наказания. Вызывали группы спецназовцев в случае, если ты, например, прислонился к стене или сделал что-то подобное, что запрещено делать. Тогда выводили всю камеру и били резиновыми дубинками и электрошокерами.  Они не всегда разбирались, кто действительно провинился, а кто нет. Однажды, когда две камеры по обе стороны от нас переговаривались, они вывели нашу камеру, которая была посередине. Так что всё это было довольно условно.  А что касается причин провинности, всё приходилось изучать интуитивно, потому что каких-то конкретных правил не объясняли. Так было не только в Ряжске, это в принципе в плену так работает. Далеко не всё ты понимаешь: что можно, а что нельзя. Иногда усваиваешь только из горького опыта.  В Ряжске иногда звучал российский гимн, во время которого нужно было обязательно стоять. В отличие от Таганрога, где заставляли его петь, а для этого — выучить наизусть. Там он висел в камере, всё это происходило под сильным морально-психологическим давлением, с угрозами физического воздействия.  В Ряжске нужно было просто постоять, пока он звучит. Другое дело, что его могли включить в очень неудобные моменты. Например, во время приёма пищи, а время на неё очень ограничено. Главное, что нас они заставляли стоять во время гимна, в то время как сами продолжали заниматься своими делами и разговаривать, не проявляя никакого уважения к собственным государственным символам, что, по-моему, парадоксально.  https://graty.me/ru/podcast/pionerlager-dlya-vzroslyh-kak-rossiyane-pohishhali-lyudej-v-hersone-podkast-sirena/ «Если сегодня не били, то это очень хороший день, и у всех хорошее настроение» 4 февраля 2023 года нас этапировали на автозаках, и я прибыл на территорию Республики Мордовия, в исправительную колонию №10. Там тоже была очень жесткая приемка, и вообще были очень тяжелые условия содержания.  Во-первых, там был так называемый стоячий режим, то есть 16 часов в день ты проводил на ногах. Из-за этого у людей начинались проблемы с ногами и со здоровьем в целом.  Кроме того, каждый день проводили так называемую «утреннюю проверку», во время которой нужно было наизусть рассказывать правила и обязанности, которые висели на дверях каждой камеры. Они не соответствовали действительности, потому что в реальной жизни правила были совсем другими. Как я уже отмечал, в основном их нужно было понимать интуитивно. Но эти ты все равно должен был знать наизусть, их проверяли, и если ты чего-то не знал, то очень сильно били.  Но били [временами] и даже если все знал. Например, пока проходит проверка, тебя бьют, вплоть до того момента, когда закончишь рассказывать правила. Такие ситуации были. Если случалось какое-то чудо и они не проводили проверку до конца, не доходя до нашей камеры, или могли пропустить ее (в 2023 году такое случалось несколько раз), то просто простоять целый день на ногах, когда тебя сегодня никто не бил, — это уже очень хороший день, и у всех очень хорошее настроение.  Плохие условия в этой колонии были в том числе и из-за нехватки нормальных средств гигиены. Нам могли дать один маленький кусочек мыла на десятерых. Этот кусочек мог быть один на месяц, то есть пользоваться им нужно было очень экономно. И так было со всем.  Питание было не очень. Но лучше, чем в Ряжске, потому что там было плохое. Сначала еще было более-менее, но потом они, как мне кажется, поняли, что здесь за этим никто не следит, а мы сами не можем ни на что пожаловаться. Соответственно, начали очень сильно экономить на продуктах, давать мало и некачественные. В десятой мордовской исправительной колонии было все же немного лучше. Однако вплоть до 2025 года там практиковали такое, что во время обеда они смешивали первое со вторым в одной порции. Вместо двух половников отдельно первого и второго — только один, и всё вместе. Ну, и о качестве там всё понятно… С августа 2023 года, после того как мы уже полгода «отстояли», начали разрешать садиться на кровати отдохнуть. Сначала это было по полчаса после каждого приема пищи, но на деле не все придерживались официальных протоколов. Иногда бывало, что мы садились только на 5 минут. Это зависело от людей: когда они понимали, что руководство не контролирует ситуацию или руководству безразлично, то они творили произвол.    «На этот раз кричать «слава России» не нужно»

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с позывным Искра. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

Где-то с октября 2023 года мы начали ощущать изменения к лучшему. Во-первых, на утренних проверках били значительно реже, меньше и не так сильно. Через некоторое время мы увидели первую серьезную проверку [соблюдения] прав военнопленных, к которой там все очень готовились. Похоже, это была какая-то инициатива, согласована с обеих сторон Скорее всего, речь идет о совместной инициативе проверки условий содержания военнопленных омбудсманами Украины и России. , с российской и с украинской стороны. Мне кажется, именно подобные инициативы способствовали изменениям к лучшему.  Потом ещё отдельно мы увидели представителей проверки из какой-то «комиссии по правам человека» в августе 2024 года. Красный Крест, по крайней мере на территории этой колонии, к нам ни разу не допускали. Но они, скорее всего, приезжали, поскольку нам передавали кое-что из их гуманитарной помощи (нижнее бельё, носки, футболки — всё это было с логотипом Международного Красного Креста). Мне кажется, что они пытались с нами пообщаться, но их не допускали представители колонии или вообще структуры [ФСИН].  В день проверки радио было выключено. Там с утра до вечера ежедневно по кругу играет одна и та же программа из патриотических песен и российских гимнов, которые, опять же, заставляют петь. Но тогда была тишина, и это было неожиданно. Потом отдельно нам разрешили сесть и не поднимали, как это обычно делали.  Также в эти дни было лучше питание. В 2023–2024 годах оно ещё было очень плохим, начало улучшаться в начале 2025 года. По крайней мере, первое и второе начали давать отдельно. Иногда там можно было увидеть какие-то консервированные овощи (скорее как исключение).  Так вот, накануне проверки, той, которую мы видели собственными глазами, нам сказали не задавать лишних вопросов: строимся в строй, головы не опускаем, и на этот раз кричать «слава России» не нужно. [Как правило,] это заставляли делать, под сильным давлением.  Отдельно нужно отметить, что там есть ещё такой рычаг влияния на людей, как коллективное наказание. То есть даже если ты лично не хочешь соблюдать определённые правила, готов пожертвовать собой, то [кроме этого] ты отвечаешь ещё как минимум за 9 человек, которые с тобой в камере. А если провинность серьёзная, например, кто-то что-то нацарапал на посуде (написал или просто пометил) — это считалось очень серьёзной провинностью, — то могли наказать и весь ваш корпус, а это немного больше 200 человек. Иногда бывало, что наказание доставалось именно тому, кто в их глазах считался виновным, но это были исключительные ситуации, потому что в основном практиковали коллективное наказание.  Эта проверка проходила так: на нас смотрели, спрашивали, как мы себя чувствуем, есть ли у нас жалобы, хорошо ли нас кормят, нормально ли к нам относятся. Мы отвечали то, чего от нас ждали [тюремщики]: все понимают, что хотя в этот день к нам и хорошее отношение, проверка уедет, и всё будет как раньше. На следующий день во время ежедневной утренней проверки, если [накануне] кто-то задавал лишние вопросы или в чей-то адрес были какие-то замечания со стороны администрации, то все они подвергались жёсткому наказанию.  То есть эти проверки оказывают определённое [позитивное] влияние [на условия содержания], но нужно понимать, что напрямую разговаривать с пленными ничего не даст, потому что там никто не чувствует себя в безопасности и не будет откровенно говорить о существующих проблемах. Это возможно только тогда, когда ты вернулся [из плена] и понимаешь, что всё осталось позади. [Но и в таком случае] это может негативно повлиять на людей, которые всё ещё находятся в плену. Скорее всего, вся информация станет известной только тогда, когда на территории Российской Федерации не останется ни одного украинского военнопленного.  [Поэтому в вопросе важности огласки] — это на самом деле палка о двух концах. Нужно помнить, что не все наши побратимы и посестры вернулись из плена. Они в руках врага, который имеет на них непосредственное влияние. С другой стороны, стоит привлекать к этому внимание общественных, международных, правозащитных организаций, активистов и всевозможных правительственных инициатив. Всех, кто хоть как-то может содействовать.  Потому что это действительно дает результаты. [Тюремщики] между собой часто жалуются, что «эти проверки уже так надоели, не дают нормально работать и нормально отдохнуть». И со временем мы действительно видели улучшения, которые не происходили сами собой. Питание и отношение улучшились. Избиения стали скорее исключением, а раньше это была система и ежедневная процедура, которая могла настигнуть тебя и несколько раз в день.  И в плане медицинского ухода становилось понемногу лучше. Если раньше ребята стирали бинты [для перевязывания язв на ногах], то потом их стали выдавать чаще. [Язвы] — это распространённая проблема для российских тюрем, судя по разговорам, не только для пленных, но и для обычных российских заключённых. Это также касается постельного белья и средств личной гигиены, которых теперь в принципе почти всегда хватает до следующей выдачи.  [Как-то] мы услышали разговор российских постовых между собой, которые жаловались на очередную проверку, выяснявшую температуру во время последнего отопительного сезона, с 2025-го на 2026-й. Им приказали повысить температуру, и это был первый отопительный сезон за все эти годы, когда я ни разу не замёрз. Тогда отапливали вплоть до самого мая, когда уже действительно потеплело. В этом же месте в 2023 году отопление отключили ещё в марте, снег ещё лежал на улице. Ситуация была значительно хуже. Сокамерники платят за твоё лечение приседаниями Что касается медицинской помощи, то в разных учреждениях она очень разная. Да и у разных людей разный плен. В Ряжске медицина была на неплохом уровне, как это стало понятно в сравнении. Конечно, она значительно хуже той, к которой мы привыкли в обычной жизни. Но основное там было.  Единственное, чтобы обратиться к врачу в Ряжске, нужно было, чтобы все, кто с тобой в одной камере, присели 400 раз: такая плата за обращение. То есть ты идёшь лечиться, а люди, которые живут с тобой, за тебя платят, приседая. Я так понимаю, это сделали для того, чтобы ограничить количество обращений, потому что им неинтересно целыми днями водить больных.  О Таганроге ничего не скажу, а что касается Мордовии, то там первое время, как это уже довольно известно, работал очень негативный врач, которого прозвали « Доктор Зло Известный издевательствами над военнопленными сотрудник мордовской ИК №10, в частности бил электрошокером людей в те места, на которые у них были жалобы на боль. Журналистам удалось выяснить, что это был тридцатипятилетний Илья Сорокин, которого опознала по фото часть освобожденных из плена ». К счастью, он исчез в конце лета 2024 года, и ситуация немного улучшилась. Потому что на тот момент, даже если бы там могли оказать квалифицированную медицинскую помощь и были все медицинские средства, люди просто боялись обращаться.  Например, в соседней камере человек обратился к врачу, пришел «Доктор Зло» и оказал помощь, но позже он приходил на утреннюю проверку и искал этого человека с электрошокером в руках. Соответственно, все понимали, каковы последствия [обращения]. Кроме того, врач выделял этого человека для постовых, которые тоже занимались пытками — ты уже как бы был на особом счету. Чтобы такого не случилось, когда у меня были довольно серьезные проблемы со здоровьем, я не обращался [и терпел].  После того как «Доктор Зло» уволился, был еще один врач, гораздо более человечный. Но, судя по всему, ограниченный в ресурсах. То есть иногда кажется, что он и хочет оказать помощь, но предоставляет ее не всем. Это мое субъективное видение ситуации — как на самом деле, я не знаю. Например, у нас в камере какое-то время у всех была чесотка, и ее не лечили в течение полугода — врач говорил, что нет материалов. Мол, он бы с удовольствием, но это сопровождается многими бюрократическими сложностями. Подобных ситуаций было много. Например, что касается клопов, то, судя по всему, с этой проблемой невозможно бороться. Возможно, это норма для России. Мы обращались много раз, нам давали раствор с хлоркой для мытья камеры, и на какое-то время их становилось меньше, но со временем они снова возвращаются. Три письма за 4 года

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с позывным Искра. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

За 4 года и 1 месяц плена мне пришло три письма. Одно от жены, летом 2024 года, и это было самое первое письмо — раньше никто из моего окружения не получал писем. Потом через несколько дней ребята получили ещё несколько.  Это было ни с чем не сравнимое впечатление: услышать что-то от человека, которого ты любишь, которого давно не видел и не слышал, и не знаешь наверняка, жива ли она. И тут получаешь письмо: да, возможно, не очень свежее, но это её почерк, её слова, хоть и на русском языке (а жена украиноязычная). Позже ещё пришли два письма от мамы: одно в начале 2025-го и одно в начале 2026-го. Примерно раз в год, но некоторые получали и чаще. Мы понимали, что доходят не все письма.  Многое нельзя было сообщать в письме, потому что все они проходили перлюстрацию и, скорее всего, проверялись на многих уровнях. Однако бывали интересные случаи. Например, одному из моих побратимов пришло письмо, написанное на украинском языке. Мы думали, такое вообще невозможно. Бабушка ему написала. Но оно пришло и даже дошло до адресата.  «Годами знаешь человека, но ни разу не видел» Хотя мы и сидели в обычных российских СИЗО и исправительных колониях, всё это время нас жёстко отделяли от [обычных заключённых]. Мы могли пересекаться с российскими заключёнными лишь эпизодически. Они были обслуживающим персоналом, который, например, раздаёт еду, занимается уборкой в корпусе. Но в камерах мы были только с другими военнопленными. И по большей части они стараются даже не смешивать между собой людей разных периодов попадания в плен. Не всегда им это удаётся из-за нехватки мест, но по большей части там мариупольские сидели с мариупольскими, 23 год с 23-м годом, 24 год с 24-м. Только весной 2024 года я впервые встретил человека с другого направления [фронта], из Харьковской области. До этого момента все были с моего направления.  [Этот человек попал] в мою камеру, иначе никак невозможно было пересечься. Там действуют жёсткие правила: если одна камера открывается, другая закрывается, и выводить нас можно только маленькими группами, только в присутствии представителей спецподразделений. Скорее всего, нас [категоризируют] как опасный контингент, который требует дополнительных мер охраны. Это началось с Таганрога, а в Оленовке, как я уже говорил, был барак, где все из нашего батальона были вместе (бригадных и других, кого взяли в Мариуполе и на мариупольском направлении, держали отдельно).  Со временем состав [камер начал] смешиваться, потому что часть людей забирали на обмены. Конечно, никто до последнего не знает, что это обмены, но мы на это надеялись. [Еще] часть забирают осуждённых — тех, на кого завели дело, в основном по [статьям о] военных преступлениях. Их отделяют от всех и держат отдельно. Также этапируют людей из других мест [пребывания в плену]. Таким образом, чем дольше сидишь, тем больше попадает людей [из других направлений фронта и лет попадания в плен]. От людей, которые попали в плен в 2023 году, можно было узнать какую-то новую информацию. Но мы знали, что здесь есть люди, [которые попали  в плен в] 2024 и 2025 годах.  О людях из других камер мы узнавали, когда их выводили в коридор и задавали им вопросы, это происходило довольно громко. Особенно если со стороны постовых была определённая эмоциональная составляющая. Таким образом, мы узнавали, кто, откуда, когда попал в плен и при каких обстоятельствах. Так иногда ты знаешь людей по нескольку лет, кто они такие, какие у них татуировки, об их жизни, семейном статусе и так далее, ни разу не видя этого человека. Но слыша его голос.  «Когда нет возможности что-то контролировать, рождаются глупые суеверия» Понятно, что [весь быт] сопровождался пропагандой: мол, Украины уже не существует и все города захвачены. «Из какого ты города, — спрашивают, — твой город уже давно наш». Любили говорить, что в Украине нет света, люди там мерзнут и умирают от голода и холода. И все это из-за власти и из-за глупого народа. В это большинство не верили — наверное, 99% из тех, кого я встречал на своем пути в плену.  Но все же это давит, потому что ты находишься в информационной изоляции, где это — единственный твой источник информации. И это влияет и в целом ухудшает морально-психологическое состояние. Кроме того, ты не знаешь, что происходит вокруг тебя, и даже что происходит с тобой самим: когда тебя обменяют, что с тобой будет, куда тебя сейчас вызывают, куда тебя ведут, кто это пришел. Ты ничего не знаешь, и тебе ничего не объясняют. И так из года в год.  https://graty.me/ru/podcast/lyudini-yak-istoti-ne-pritamanno-ne-vplivati-na-svo%d1%94-zhittya-vlad-iskra-pro-zaboboni-u-poloni-chas-pamyat-i-povernennya-na-svobodu/ То есть настолько начинаешь плыть по течению, что вообще забываешь о возможности хоть что-то контролировать. Из-за этого, кстати, рождается очень много разных глупых суеверий. Потому что, когда не можешь рационально что-то решить, то начинаешь доверяться мистическому.  Мне это по большей части не было свойственно. Но на самом деле, мне кажется, это становится свойственно каждому, кто был в плену. Например, сегодня ты подошел к раковине не с той стороны, как обычно, а [в то же утро вашу камеру] не открывали на утренней проверке. Теперь этот человек постоянно подходит только с той стороны, потому что страшно, как оно будет, если сделать, как раньше. Такие моменты там можно наблюдать. Это по-своему тоже влияет на сознание. Потому что человеку, как существу сознательному, не свойственно не влиять на свою жизнь и совсем не участвовать в построении собственного будущего, отталкиваясь от настоящего. Поэтому, чтобы создать хоть какую-то иллюзию управления своей судьбой, начинаешь верить.  С сокамерниками в плену мне по большей части везло. Попадались более-менее хорошие люди, иногда даже очень интересные. С ними было о чём пообщаться, [хоть и это], кстати, в ИК №10 официально запрещено. Не только общение между камерами, как это было в Ряжске, например, но и общение между собой. То есть я должен был бы молчать всё время моего пребывания в ИК №10, несколько лет. Что тоже не свойственно человеку. Чердак Шерлока Холмса

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с позывным Искра. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

Мы все — существа социальные, это тоже по-своему морально влияет. Казалось бы, там говорить уже не о чем, потому что вместе 24/7 на протяжении многих лет. Но на самом деле нет, разговаривать с людьми можно бесконечно, как показала практика: всегда можно найти что-то, что кому-то интересно рассказать, а кому-то послушать.  [Например,] я пересказывал «Игру престолов» полностью, в деталях. Так вышло, что я пересмотрел сериал накануне полномасштабки, и образы были на тот момент ещё свежи. Также пересказывал и другие фильмы и книги.  На память я не жаловался и раньше, а в плену она стала ещё лучше. Если у тебя отнять современность, которую ты можешь обдумывать, принимать какие-то решения, жить сегодняшним днём, а все дни один в один, и ни на что не можешь влиять, то остаются лишь два выхода: фантазировать о будущем или вспоминать прошлое. Когда начинаешь вспоминать, то вспоминается очень многое из того, что, казалось, давно забыл. Если помните, Шерлок Холмс отмечал, что его мозг похож на чердак, на котором не стоит складывать всякий хлам, чтобы легче было найти нужное. Я не придерживался его концепции и в своё время набрал много всякого хлама на своём чердаке. Но в плену вышло так, что меня заперли на этом чердаке, и не оставалось ничего, кроме того, чтобы перебирать его целыми днями. И так открылось, что я и стихи помню, и песен вспомнил более 100, которых никогда не учил, просто слушал. То же самое касается книг, фильмов и всего остального, просто каких-то жизненных событий.  Сейчас, вернувшись, я общаюсь со своими товарищами, друзьями и напоминаю им какие-то элементы событий, о которых они тоже уже давно забыли и тоже никогда бы не вспомнили, если бы со мной не случился такой опыт. Так что даже из такой печальной ситуации можно вынести что-то полезное. На многие вещи можно посмотреть [на расстоянии] и переоценить. «Всё, что слышал, сперва воспринимал как неправду»  По радио там не было никакой информации, только песни и исторические передачи о Второй мировой войне, о всевозможных моментах из истории России. [Радио звучит] в каждой камере отдельно, а настроить звук невозможно. Точнее, в некоторых случаях возможно, смотря у кого какое радио, но за это будет ответственность: за любую провинность там долго не разбираются, в основном просто бьют.  Его включают утром на подъём и выключают вечером во время отбоя. Начинается и заканчивается это российским гимном, также он звучит ещё несколько раз в течение дня. В последнее время, [перед моим обменом,] это количество уменьшили до семи.  Что касается политической пропаганды. Кроме того, что они [тюремный персонал] просто говорили нам исключительно по собственной инициативе, там также была программа просмотра телевидения. Но там не давали актуальных событий, а показывали передачи об их победе в Мариуполе. Они очень этим гордятся и сняли об этом очень много разных передач. Так я пришёл к выводу, что других больших побед у них и нет. А то, что они говорят о захвате Запорожья, Херсона, едва ли не стоят уже под Львовом — всё это лишь разговоры. О событиях на Курщине нам не говорили.  Эти новостные программы длились по 40–45 минут, но вряд ли кто-то хоть раз посмотрел программу целиком, потому что в основном разные камеры выводили [для просмотра] на разные моменты передачи на 5 минут, иногда больше. Поскольку передачи показывают одни и те же, то по пазлам собираешь их из разных моментов.  Какие были впечатления? Если честно, я только из российских передач о Мариуполе увидел, как выглядел город. Я ведь был на окраине и только тогда понял, в насколько жестоких событиях пришлось участвовать, потому что [во время обороны города] я всё видел довольно локально. По сути то же самое: всё вокруг превращается в руины, у тебя на глазах гибнут люди. Но ты не понимаешь масштаба, потому что видишь только свой сектор ответственности. 

Мариуполь в окружении, весна 2022 года. Фото: Эдуард Зарубин

По крайней мере, я всё это не воспринимал всерьёз. Всё, что слышал, я для себя сначала воспринимал как неправду, а уже потом анализировал, что из этого всё же может быть правдой. Априори исходил из того, что всё ложь, и таким образом фильтровал информацию.  К такому способу анализа пришёл, [основываясь на знаниях в военном деле и чтении милитарных порталов из разных стран, в том числе российских]. Исходил не только из сравнения источников, но и из собственного знания ситуации. Поэтому понимал, как они делают информацию и как её подают.  Что касается моего морального состояния, то большую часть времени оно было удовлетворительным. Иногда было тяжело в личном плане, случались моменты отчаяния. Я понимал, что даже если мы потеряем значительную часть Украины, всю её мы точно не потеряем, и западная часть точно останется. Хотя бы потому, что её было бы гораздо труднее ассимилировать из-за её более прозападной культуры. Россияне и сами любят это подчёркивать. Мол, ваши «западники» захватили власть, распространились по всей стране и навязали вам своё католичество. То есть, как мне кажется, они и сами не очень были бы заинтересованы в захвате Западной Украины.  Вернувшись, несмотря на то, что я не верил в их победы, я увидел, что ситуация лучше, чем я себе представлял. И состояние людей, и страны — [в плену] картинка рисуется в очень негативных красках.  Календарь в голове

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с позывным Искра. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

Интересно, что там нет календарей и часов. Но очень сильно развивается ощущение внутренних часов: ты знаешь, какой сейчас момент дня, чувствуешь, сколько у тебя остаётся времени до приёма пищи, отбоя и так далее. Просыпаешься немного раньше того, как звучит подъём.  Военнопленные знают, какой сейчас день недели и число месяца. Всё это считается в голове, что тоже официально запрещено делать. Но календарь у тебя постоянно в голове: это легче, чем кажется, потому что событий не происходит. Если сравнить с обычной жизнью, то это то же самое, что целый день смотреть на календарь — хочешь не хочешь, всё равно дату запоминаешь.  5 мая [2026 года] меня по фамилии забрали из камеры на определённые процедуры. Меня сфотографировали со всех сторон, чтобы засвидетельствовать, что на мне нет побоев, без одежды. Ты записываешь видеосообщение, в котором уже есть заранее определённая формулировка, которую ты не имеешь права изменять. Потому что даже если на тебя нельзя повлиять, то всегда можно повлиять на тех, кто рядом. Называешь ФИО, дату рождения и «нахожусь на территории Российской Федерации, кормят хорошо, медицинскую помощь оказывают, жалоб и заявлений не имею, спасибо». После этого вернули в камеру. Ну, процедура необычная, никто не сообщил, зачем это. Потом меня забрали из камеры 13-го числа и дали мешок с вещами. Вместо [тюремной] формы оранжевого цвета — надеть свои вещи, в которых попал в плен. Правда, некоторые вещи перепутали: в Ряжске мне отдали мешок не с моими вещами, но они не [разбирались] — повезло, что человек был примерно моих габаритов. Отдельно спросили, кому чего не хватает из вещей, потому что в России было ещё холодно, и всем выдали из тюремного гардероба, кому что было нужно. Ещё дали чёрные кепки и мешки: сказали, и то и другое [одеть] на голову. Я так понимаю, что кепки — для того, чтобы было пространство для дыхания. Во время предыдущих этапирований этим никто не заморачивался.  «Расслабься и будь спокоен»

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв во время обмена. Фото: из архива Журавлёва

Нас отвели в автозак. Мешки сказали не снимать, но руки никто не связывал. Оттуда привезли на какой-то аэродром или в аэропорт, где был слышен шум движения большого количества самолётов. Ты понимаешь, что это не очередной этап, хотя этот страх присутствует едва ли не до последнего момента. Но здесь всё происходит не так, как обычно во время этапирования. Это всё [чувствуется] в таких мелочах, как отношение, разговоры, то, что тебя забрали одного, хотя ты не осуждённый. Потому что когда этап, то забирают всей камерой. Из разговоров россиян понимаешь, что это военные, а не сотрудники ФСИН, с которыми обычно имел дело.  И вот, садимся мы в самолёт, Ил-76. [Когда он сел,] сказали снять и сдать мешки. Поскольку у меня были определённые проблемы со здоровьем, я был в отдельном списке. [Еще перед посадкой] нас осмотрела российская врач и прямо так и сказала: «Мне нужно, чтобы вы все долетели, чтобы пережили несколькочасовой перелёт». Такого тоже обычно на этапах не бывает: за тебя отвечает одно место содержания, а потом уже начинает отвечать другое. А что с тобой по дороге случилось, мало кого интересует.  Выходим из самолёта, и меня забирают представители медицинской службы. Говорят: «Расслабься, чувствуй себя спокойно». А ты привык держать голову опущенной, руки за спиной и так далее. Вижу несколько карет скорой помощи, и у всех белорусские номера. Я спросил, это территория Беларуси? Мне говорят: «Да, да, всё нормально, это Беларусь, я сам белорус, тут все белорусы, только представители военной полиции — россияне. Не переживай, ты едешь на обмен». По сути, это обычный человек, такой же, как все, но когда узнаёшь, что с тобой разговаривает не россиянин, ощущаешь что-то новое, непривычное. Кроме того, действительно, оказали неплохую медицинскую помощь, сразу было и питание. Там впервые за эти последние годы я увидел нормальную еду. Мне иногда и в плену казалось, что я видел нормальную еду. Но тут я понял, что ошибался. Тот самый народ

Бывший военнопленный Владислав Журавлёв с мамой. Фото: из архива Журавлёва

Там мы провели сутки, и на следующее утро на белорусско-украинской границе состоялся обмен. Наших в основном привезли в автобусах, меняли человека на человека. А меня привезли на скорой помощи, и оттуда перебазировали в другую скорую, с украинской стороны.  Увидеть белорусов — это уже было радостно. Представьте, как это было, когда ко мне обратились на украинском языке. Пришёл человек, заглянул в бусик и говорит: «Бажаю здоров'я, хлопці! Зараз поїдемо додому». Это был счастливый момент, полный больших ожиданий и надежд. https://graty.me/ru/podcast/takoe-uvidet-vzhivuyu-obmen-plennyh-tysyacha-na-tysyachu-podkast-sirena/ Когда мы въехали в Украину, в каждом селе по дороге в Чернигов нас встречали люди с украинскими флагами, которые были очень счастливы. Их переполняли эмоции, будто это они возвращаются. Они кричали нам: «Добро пожаловать домой! С возвращением!». Честно говоря, они казались родными, каждого хотелось обнять под влиянием этих эмоций и самой ситуации. Даже если посмотреть на это с рациональной точки зрения: незнакомые тебе люди выходят встречать тебя. Просто чтобы посмотреть на машину, в которой ты едешь, грубо говоря, и помахать вам руками. И это было очень приятно. Пользуясь случаем, я хочу поблагодарить всех, кто участвовал в подобных кампаниях и мероприятиях. Спасибо за встречу.  Со мной ехал человек, который не имел особо патриотических взглядов [или] идеологической [позиции]. Он вроде бы и понимает ситуацию, что Россия напала и нужно защищаться. Но в целом, если бы была возможность не защищаться и уехать, если бы можно было свой дом взять и перенести куда-нибудь в другое место, он бы это с удовольствием сделал. Потому что он не понимает, для кого это вообще нужно. [Мол,] это нужно только каким-то украинским депутатам, потому что у них тут бизнес, а обычным людям это не нужно. И вот мы возвращаемся. Я говорю: «Ты понимаешь, что это не проплаченные акции? В каждом селе нас встречают. Это люди, за которых ты там воевал, страдал. Это и есть тот самый народ». И он растрогался, у него даже пошла слеза, и сказал: «Да, я ошибался, я беру свои слова назад. Народ действительно объединяется».  https://graty.me/ru/podcast/ya-pervoj-prishla-poslednej-ujdu-vstrecha-osvobozhdennyh-iz-rossijskogo-plena-na-trasse-i-osnovatelnicza-dvizheniya-v-podkaste-sirena/   Путешествие во времени Понятно, что [в плену] ты живешь какими‑то призрачными мыслями, что‑то фантазируешь и представляешь, как оно на самом деле. У тебя выстраивается какая‑то химерическая картина. Когда возвращаешься, то видишь, что в чем‑то она совпадает [з реальностью], а в чем‑то нет. Приятно, когда что‑то проанализировал и пришел к правильным выводам. Неприятно, когда ошибся, представляя, что что‑то лучше, чем было. Например, я долго не верил в то, что они могли взять Энергодар. Убедился в этом только после возвращения. Очень приятно, что они так и не смогли удержать Херсон, взять Запорожье, хотя часто подчеркивали, что это все их, что там уже [прошли] референдумы и это часть Российской Федерации.  4 года очень трудно наверстать за короткое время, как оказалось, это длительный процесс. Но опыт интересный. Сейчас я поглощаю большое количество информации, которую пропустил за эти годы. Это дается невероятно тяжело, поскольку мозг очень рассеян. Из‑за этого пока что сплю на таблетках, потому что тело уже засыпает, а мозг продолжает обрабатывать полученную за день информацию. Со временем, я думаю, эта синхронизация с современной реальностью наступит. Это как путешествие во времени. Пока что я живу больше мыслями о 2021 годе. Что касается здоровья, то с 2025 года [в плену] разрешили делать зарядку по утрам, и я старался поддерживать себя в форме. Но все равно почти на каждом медицинском обследовании обнаруживаются какие‑то мелкие проблемы. К счастью, программа лечения в военных госпиталях для бывших военнопленных довольно‑таки неплохая. Кроме лечения, еще при пересечении границы я также получил пакет первой необходимости, рюкзак со всем необходимым – сенсорный телефон, средства гигиены, одежду. Также очень быстро помогли с восстановлением документов. https://graty.me/ru/podcast/zdorovenki-buli-maksim-butkevich-na-vole-podkast-sirena/ Что касается моих взглядов на демократию и свободу, о которых я говорил [в интервью] в 2021 году, то они не изменились. Точнее, изменились: я еще больше убедился в том, что все делал правильно и был на верном пути, острее ощутив империалистическую агрессию, которую, в принципе, ощутила вся Украина со стороны России. Я понимаю, что все, что я делал, руководствуясь своими идеологическими принципами, я делал правильно, и история это подтвердила.