“Это худшая из существующих империй”: историк Кузахметов о распаде России и мифологии путинской войны
Максим Кузахметов — российский историк и публицист, активист общественного движения “Свободная Ингрия”. Родился в Санкт-Петербурге в 1969 году. В начале 1990-х окончил факультет психологии Ленинградского государственного университета. Работал в школе.
С 2003 года — соучредитель и генеральный директор Издательской группы “Северный город”. С 2014 по 2020 год — главный редактор научно-популярного исторического журнала “Ваш тайный советник”. Работал на радиостанции “Эхо Москвы”. Весной 2022 года уехал из России. В июне 2023 года внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов. А в 2025 году Росфинмониторинг внес Кузахметова в список террористов и экстремистов.
Максим Кузахметов — гость очередного выпуска программы “Люди доброй воли” телеканала FREEДOM.
Ведущий — Сакен Аймурзаев.
Свобода — важнее всего
— Максим, вы практически до самого полномасштабного вторжения находились в России. Расскажите, как вы приняли решение уехать и почему так долго оставались в РФ?
— Долго держался, наверное, потому что все еще питал какие-то иллюзии, и я не один такой. Мы не собирались уезжать до последнего.
Мне не стыдно признаться: до последнего я не верил, что эта катастрофа, эта война, может произойти, при всем том безумии, которое творилось внутри России. Вот такие мы в Петербурге были со своими иллюзиями.
В феврале 2022 года я с ужасом обнаружил вокруг себя достаточно много людей, которые в лучшем случае говорили “меня это не касается”, а в худшем — восклицали “как здорово, наконец-то”. Мы с женой посовещались и решили, что поедем куда глаза глядят, потому что в Санкт-Петербурге оставаться не хотели. У нас тогда было трое несовершеннолетних детей, и мы не хотели, чтобы их и дальше зомбировали — а это подспудно происходило и раньше, с “победобесием” в детских садах и школах.
Мы с этим боролись как могли. Благо, в тюрьму до поры до времени за это не сажали, статей о фейках и о дискредитации армии тогда еще не было, все это появилось чуть позже. Прошло уже больше четырех лет, кто-то уехал буквально позавчера, кто-то продержался и дольше.
Я считаю, что возможность говорить то, что считаю нужным, высказывать свою точку зрения — гораздо важнее. А свобода — как минимум для троих моих младших детей — бесценна.
В итоге мы обосновались в Латвии. Для нас, петербуржцев, оказаться на берегах Балтийского моря, в привычном климате, в большом городе на большой реке — это неплохая преемственность.
Уже в эмиграции я познакомился с большим количеством людей, которые говорили: “а что, разве было что-то неясно? Я все понял еще в 2008 году. А я — в 2012-м. А я в 2014-м уже все проклял, подготовился и уехал. Не такой уж я оказался проницательный”.
Когда приходишь на акцию протеста — а я приходил практически на все, что были, пока это было возможно, — собирается 3 тыс. человек. Вроде бы неплохо, столько единомышленников, но, с другой стороны, представьте: в городе живет 6 млн человек, десятки тысяч проезжают мимо нас. Скажем, когда мы собирались на Марсовом поле, или когда была разрешена акция против моста Кадырова (в 2016 году прошел митинг против присвоения одному из мостов Петербурга имени Ахмата Кадырова, — ред.) — тема, явно непопулярная в Санкт-Петербурге, — казалось бы, что мешает прийти и выразить свое отношение? Все равно собиралось от силы 3-4 тыс. человек на пике. И все равно это было важно.
В 2019 году я еще принимал участие в выборах — и мы их выиграли, скромные муниципальные выборы, пока жулики из “Единой России” их не переписали. Все это держало: почему мы должны уезжать, мы еще здесь поборемся, может, Путин, больной и старый, умрет — были разные прецеденты, как диктаторы могли исчезнуть. Но катастрофа случилась после начала полномасштабного вторжения.
Как историк, я понимаю: диктаторов много, есть даже жуткие диктатуры вроде северокорейской. Но внешняя агрессия — это что-то редкое и исключительное: это Гитлер, это Сталин, теперь вот Путин идет по тому же пути.
Большинство диктаторов живут себе в богатстве, им приятно, что все им кланяются, но это вовсе не обязательно сопровождается какой-то экспансией или милитаризацией. Мы же оказались в худшей из существующих империй — агрессивной.
Империя должна распасться
— Санкт-Петербург — это столица империи, город, который собой прямо олицетворяет имперские амбиции России. Как давно вы осознали, что с этим имперством стоит большая беда в русской истории?
— Наверное, всерьез я стал в это погружаться лет 20 назад, а вообще подспудно это происходило еще в моем детстве: мы, ленинградцы, — это одно, а Москва — другое.
Это проявлялось в самых разных ипостасях, но самый яркий пример, наверное, — футбол: “Спартак” — все что угодно, только не “Спартак”, это у нас была своего рода религия, у нас был “Зенит”. Но было и многое другое, особенно от старшего поколения: все эти обиды, причем весьма специфические, порой даже с имперским оттенком. Академия художеств была построена здесь, на берегах Невы, прекрасное здание, при Екатерине Второй, сфинксы, а теперь это какой-то институт имени Репина, областной, провинциальный. А Академия почему-то в Москве, потому что так решили большевики.
Таких обид было много: пусть это было уязвленное самолюбие, пусть это было наше петербургское — что лишили статуса столицы, — но в итоге все это сработало на регионализм: нам ничего от Москвы не надо, мы хотим жить сами по себе, в той прошлой жизни — в максимальной автономии, в какой-то конфедерации. Теперь я уже таких иллюзий, конечно, не питаю.
Империя была, но это была европейская империя. При всех ужасах, которые, наверное, несли европейские империи покоренным народам, все-таки Австро-Венгерская, или Британская, или Российская империя были европейскими, то есть подразумевали некий культурный контекст.
То, что воспроизводится сейчас, — это дремучая московитская империя, где совершенно не обязательно быть грамотным, а если ты умеешь читать — это уже подозрительно. Завоевание здесь исключительно ради завоевания, чтобы все превратить в пепелище, и неважно, какой ценой это досталось.
Я не то чтобы защищаю период петербургского империализма, но он был европейским. Максимальное количество конфессий было представлено именно в Санкт-Петербурге. Можно было говорить на разных языках, школы существовали на разных языках, — удивительная мультикультурная империя. И все это пошло прахом после 1917 года, с приходом большевиков.
Я защищаю свой родной Санкт-Петербург, и, несмотря на все безумие Петра Первого, который на завоеванных у Швеции территориях основал этот город. Он маниакально хотел, чтобы это была Европа. И это все отразилось на менталитете петербуржцев. Возможность буквально за день метнуться в Финляндию, в Эстонию, — ведь Хельсинки или Таллин в два раза ближе, чем Москва, а ты приезжаешь сразу в полноценную европейскую цивилизацию.
В Москве, по сути, нечего делать, а вот радости финской или эстонской жизни многих из нас прельщали. А дальше можно отправиться, уже не встречая никаких шлагбаумов или колючей проволоки, в любую другую страну Европы.
Если случится распад России, все вокруг вовсе не окажется в шлагбаумах и колючей проволоке — наоборот, гораздо быстрее можно будет шагнуть в европейские реалии, где можно доехать из Хельсинки до Лиссабона, не встретив ни одного пограничника. На каком-то этапе придется смириться: если хотите вернуться к европейской жизни, к свободе, то вам, в том числе, не нужна эта империя.
В Петербурге с этим вообще проще: там никто в обморок не упадет от мысли “как же без Москвы жить”. Это самая северо-западная окраина — Ингрия — и потенциально все готово для того, чтобы появилось еще одно независимое европейское государство.
Устроить дебаты с московскими империалистами о распаде России очень сложно — это им очень не нравится, — но еще сложнее спорить именно о судьбе Санкт-Петербурга. Потому что там все готово: огромный мегаполис, тот самый пресловутый фактор “нужен же выход к морю” — и к границе тоже, — там есть все. И тогда начинаются спекуляции: ну ладно, у вас-то все будет хорошо, а вы подумали, как в случае краха и распада будут жить другие регионы? — и начинают перечислять регионы, у которых нет ни границ, ни ресурсов. Что ж поделать: вот Эстония — самая богатая, самая благополучная из бывших союзных республик, но при этом самая маленькая и малонаселенная. Я уж не говорю про богатство Финляндии — вот тут совсем печально для сравнения.
— А какие границы у этой Ингерманландии? Только Ленинградская область может войти в этот проект?
— У нас есть прекрасный пример перед глазами: распад Советского Союза произошел по тем границам, которые были начерчены в Москве, — иногда совершенно несправедливо, иногда буквально по линейке, на сотни километров, — и республик было изначально четыре, потом шестнадцать на пике, осталось пятнадцать. Тем не менее хватило здравого смысла в большинстве случаев придерживаться доставшихся границ.
Да, случились конфликты, один из самых душераздирающих и кровавых — карабахский, но он закончился, причем в тех же границах, в которых все и начиналось. Хотя сам конфликт начался еще до распада Советского Союза, так что даже этот пример довольно относительный.
Мы со своими сторонниками придерживаемся позиции, что есть административные границы: сегодня существует около 80 субъектов, и каждый из них легко может претендовать на независимость. Объединение, конфедерация — это уже следующий этап.
Самое богатое государство Европы — Люксембург, и вовсе не обязательно иметь гигантские размеры, чтобы уверенно смотреть в завтрашний день. Границы существующей Ленинградской области сохраняются пока такими, какие есть, и этого вполне достаточно для еще одной европейской страны между Эстонией и Финляндией, вокруг Балтийского моря, с парламентской демократией и прекрасным будущим.
— Куда, на ваш взгляд, девать все это имперское и советское наследие? Город ведь строился и развивался как огромный центр огромной страны — сначала Российской империи, потом СССР, — и получается, что этого слишком много для маленького “регионального” Люксембурга.
— Такие претензии иногда звучат — правда, весьма своеобразные: верните нам обратно Эрмитаж, Русский музей, ведь все это построено на деньги несчастных, бедных крепостных крестьян. Это правда: в Российской империи все это было гипертрофировано искусственно, сосредоточено в Петербурге и вокруг него. Но никто ведь не выдергивает из Вены отдельные шедевры, чтобы увезти их в Бухарест, Будапешт или Прагу.
Не стоит рассчитывать на то, что вдруг из голов миллионов людей исчезнет имперское сознание, в нашем случае еще и с национализмом, со “старшим братом”. И чтобы вдруг пришли к власти прекраснодушные либералы и все стало хорошо — нет, такого быть не может, тем более сейчас, когда за четыре года войны Путин наплодил сотни тысяч мародеров, убийц, подонков, преступников.
Идеальный вариант для России, конечно, — оккупация и внешнее управление.
От одного слова “оккупация” некоторые падают в обморок, забывая при этом, что такое было в Германии в 1945 году. Разве немцы сами по себе вдруг избавились от Гитлера и хорошо зажили? Там до сих пор американские военные базы, при том что Германия — безусловная демократия. Аналогичная история в Японии, где после капитуляции американские военные базы, внешнее управление по сути в первые годы. Так что здесь тоже все придумано до нас, не надо этого бояться.
Просто, наверное, в нашем случае, с учетом ограниченности ресурсов ВСУ, хорошо бы держать под контролем Москву — и много сил для этого не надо, достаточно нескольких батальонов, чтобы не было мятежа вчерашних недобитых вагнеровцев или “героев “СВО”. А в нашем случае, в Санкт-Петербурге, наверное, будет нетрудно договориться, чтобы это были батальоны из Финляндии или Эстонии, скажем, — на случай мятежа.
Конечно, все под жестким контролем, чтобы не повторить катастрофу Германии после капитуляции в Первой мировой войне, когда к власти пришли реваншисты, вчерашние фронтовики, и добились власти — причем не с помощью мятежа, а сравнительно законным путем. Это и обернулось катастрофой Второй мировой войны.
Ничего страшного во внешнем управлении я не вижу. Наверняка появляется вопрос, а как можно желать оккупации своей стране? Но есть российские оппозиционеры — как правило, москвичи, — которые говорят: это недопустимо, это исключено, мы даже не будем об этом говорить, мы сами как-то избавимся от этой диктатуры, и у нас будет “прекрасная Россия будущего”. Никого не отпустим, никакой независимости никому не предоставим, этого не может быть. И снова тот же самый империализм, по сути.
— Среди кого находит поддержку идея Ингерманландии? Я думаю, именно за эти рассуждения официальная власть внесла вас в список экстремистов и террористов, это вполне объяснимо с их точки зрения.
— Все придумано до нас. Откуда вообще брались независимые государства, если не от того, что миллионы людей выходили на улицу? Иначе не появилась бы никакая независимая Бельгия, где нет никакого “бельгийского” языка. Люди сказали: мы хотим в Брюсселе сами решать свою судьбу и судьбу земель вокруг нас, — и даже название вытащили, которое встречалось только в трудах Цезаря, за 2000 лет до этих событий. Они добились создания независимого государства и это один из серьезных первых прецедентов. Похожим образом ограниченное число людей когда-то вышло в Риге с лозунгом “Латвия будет свободной и независимой”. И через массу сложностей все-таки к этому пришли.
В Санкт-Петербурге еще в 1993 году был референдум о повышении статуса — причем одновременно и в городе, и в области (сейчас это два разных субъекта формально). Ведь “областной центр” — это что-то непонятное, а есть же фактор республики: тогда у Татарстана, например, были свои привилегии, — так чем же хуже Ленинградская область? Были активисты-энтузиасты в Петербурге, чтобы у нас было больше привилегий, больше полномочий самим решать свою судьбу. И горожане охотно проголосовали, просто Москва это проигнорировала.
Меня регулярно спрашивают, как же в вашем таком распрекрасном городе появилось такое чудовище как Путин? Его уволили из КГБ в 1991 году, и меру Анатолию Собчаку было приятно, чтобы за ним, таким красноречивым демократом, чемоданчик носил полковник КГБ. Да еще вроде по-немецки говорит, да еще после ГДР у него, наверное, остались какие-то связи на Западе. Ничем в итоге не пригодился. И когда Собчак проиграл выборы в 1996 году, то Путин покинул родной Петербург, а теперь только мстит ему, назначает туда губернаторами полнейших ничтожеств.
Если где-то нарушается вертикаль власти, именно в Санкт-Петербурге происходят какие-то удивительные перемены, удивительные инициативы, которые через цепочку событий в итоге приводят к независимости — причем самым мирным путем.
Путинская мифология
— Убитый оппозиционный политик Борис Немцов рассказывал, что у Путина еще в самом начале президентства появились диски с историками Соловьевым и Ключевским, которых он любил слушать в машине. Уже тогда было понятно, что этот человек сильно зациклен на истории. Теперь он зациклен на Дмитрие Донском (великий князь московский и владимирский, правивший в XIV, — ред.). Можно ли как-то предсказать, что окажется в центре внимания этого путинского исторического прожектора?
— Если бы Путин реально одолел труды Соловьева, Карамзина, то что-то и изменилось бы в его сознании. Я считаю, он остановился в своем развитии, когда учился в четвертом классе, — это была даже не история, а “рассказы по истории СССР”. Там были простые, понятные вещи, догмы, в основном доставшиеся еще со сталинских времен: есть идол Александр Невский (новгородский князь и великий князь Владимирский, который прославился успешной защитой западных границ Руси, — ред.), который, не вникая в детали, “спас русские земли”. На самом деле он спас новгородские, хотя, казалось бы, при чем тут Москва? Что потом стало с Новгородом? Куда делся вообще этот коллаборационист, который ездил в Орду и на коленях перед ханом валялся? И почему новгородцев потом выгнали?
Путин остановился на этом уровне: было такое великое государство, собирание земель — все вокруг Москвы, как это может быть по-другому, — а Новгород потом стал тормозом на пути прогресса. Становилось только лучше, а вокруг — зловредный Запад, враги и внутренние предатели. Вот эта простая, понятная формула, в которой он до сих пор живет, и удивительным образом черпает для всей этой мифологии примеры — порой несусветные.
Путин, наверное, разве что фильм об Александре Невском посмотрел советского режиссера Эйзенштейна. Он, наверное, считает, что это документальное кино из 1242 года — секретно кто-то тогда снимал. Там события, предшествовавшие Невской битве, спасение от шведских крестоносцев, пересказываются как летопись. Дальше прямым текстом написано: и небеса разверзлись, и воинство небесное с архангелами пришло на помощь благоверному Александру, и таки одолели, победили врагов православия, супостатов католических.
И вот Путин думает: значит, чего-то нам не хватает, никак Украину не победить. Продолжается уже больше четырех лет, и близко не видно победы над Украиной. Значит, что? Значит, не хватает какого-то колдовства, шаманства, каких-то заветных мощей, особенных скрижалей.
Откуда-то всплывают совершенно мифологические истории — как Москву спасли при Сталине, потому что вождь якобы догадался, нашли какую-то сакральную иконку и облетели на самолете вокруг Москвы осенью 1941 года, когда, казалось, вот-вот падет столица. И случилось чудо — победа, немцы отступили. И Путин в это тоже готов искренне верить.
Что касается князя Дмитрия Донского, то он одержал победу в Куликовской битве, когда, казалось бы, были непобедимые ордынцы и вдруг случилось невероятное чудо, когда русские люди поверили в свои силы и победили. И на этом обычно повествование заканчивается.
На самом деле, про Куликовскую битву ни одна из экспедиций Академии наук так ничего и не нашла. Но буквально через два года пришел уже не тот самозванец Мамай, которого победил Дмитрий Донской, а законный чингизид Тохтамыш — это уже 1382 год, — захватил Москву, разрушил ее, сжег, увел из окрестностей десятки тысяч православных людей. Где же был Дмитрий Донской? Меня это еще в детстве немного озадачивало, когда в учебнике так странно было написано: “полки пошел собирать”.
Пошел собирать полки, а не остался Москву защищать. Уже потом, в институте, узнал подробнее: Москву почему-то защищали литовские князья, в частности князь Остей, который там голову сложил. Но памятник нужен именно Дмитрию Донскому, который свою родную столицу бросил.
— Всеядность режима поражает: и Дмитрий Донской подойдет, и Александр Невский, и Сталин хорош. Как понять, где границы проходят? Может, они и Сталина эксгумируют, и его мощи будут возить по фронту? Такое тоже можно сделать — есть сторонники его канонизации в РФ.
— Я не удивлюсь. Сейчас в России такое количество людей, готовых принять на веру все что угодно, не вникая. Это уже, по сути, шарлатанство, превращающееся в шаманство.
Дело в том, что победить в войне, как будто бы, по-другому никак нельзя. Если бы были хоть какие-то успехи на фронте, наверное, не пришлось бы откапывать чьи-то мощи и верить в их чудодейственную силу.
Наверное, есть какой-то эффект самовнушения: сходил в церковь, свечку поставил, помолился, прикоснулась к каким-то мощам — и суставы вроде меньше болеть стали.
Путин уже в том возрасте, когда, казалось бы, пора переходить к таким вещам. Но, к несчастью, от его решений многое еще зависит. И если этот фактор вдруг стал настолько значимым, что его нужно показывать по Первому каналу, уповая только на грядущую победу благодаря мощам, обретенным вдруг ни с того ни с сего, — что ж, значит, ничего другого не осталось в арсенале у Кремля.
— Еще начиная с имперской России выстраивалась идеология империи “от Киева” — как от прародителя, от города, откуда все пошло. А теперь Киев у них — столица фашизма, и надо придумывать что-то свое. Поэтому, думаю, Архангельский собор, где лежат московские князья, ждут серьезные эксгумации, скажем так.
— Путин сам себя загнал в эту сверхсложную задачу, потому что получается очень путано: теперь надо объяснять, что это было одно русское государство и Киев был русским городом, а теперь там почему-то фашисты. Как же так вышло?
Никакой внятной идеологии на самом деле нет — есть хаос. Идеология была у большевиков — простая и понятная: марксизм, взять все и поделить. И она оказалась чрезвычайно ядовитой, потому что не только российским большевикам это понравилось и пригодилось — еще и в Северной Корее, и в Китае, и на Кубе, и во многих других государствах. И до сих пор мы все расхлебываем это несчастье. Но это была хоть какая-то идеология.
А что там у Путина, кроме мифологии? Ведь если посмотреть советские фильмы про Вторую мировую войну — тоже насквозь идеологизированные, про то, как победили, — там образ украинца показан в полный рост, и он говорит на украинском языке. Достаточно посмотреть любимый сталинский фильм “Падение Берлина”, например. И как теперь их показывать? Что-то не очень получается. А фронт, например, назывался Украинский. Опять же, хотелось бы от всего этого избавиться — с этим, кстати, еще царские власти пытались бороться, когда буквально запрещали такие топонимы: нет никакой Польши, есть Привислинский край. Александр Третий решил вот так отомстить и покончить с этим. И, соответственно, никакой Беларуси — есть Западный край. Литвы тоже никакой нет.
Теперь есть независимая Литва, есть независимая Польша, а вот России — не будет. Будут новые или возрожденные государства — как Новгородская республика. Или вернутся к своим старинным топонимам — Московия, например. Может, кому-то понравится. Оставляйте себе это название — “Россия”, очень уж оно токсичное.
— Посоветуйте, каким источникам лучше доверять, если интересует история? Сейчас в так много всего перекручивается в России.
— Если человек разумный, читает разные источники и способен к анализу прочитанного — с ним все будет в порядке. А с теми, кому достаточно учебника истории родного края за четвертый класс со всеми этими догмами, — там уже неизлечимо, там вообще ничего не произойдет.
Судя по опыту Германии, озарение не произошло сразу: многие искренне верили, что защищались и вообще ни при чем. Только новое поколение шестидесятников смогло что-то изменить ментально — это были уже другие люди, воспитанные по другим учебникам.
Для большинства населения это будет долгий, сложный путь к освобождению. А для думающих людей сейчас, казалось бы, никаких проблем с тем, чтобы найти источники, нет. Но как бы Путин ни боролся — он не может все запретить. Сейчас не сталинские времена, когда была одна газета “Правда”.
Читайте также: “Это не война за территорию, это война за ценности”: Максим Буткевич — о жизни после плена, “русском мире” и борьбе Украины