Федоров о причинах своей отставки: большое интервью. Часть 1

Отставка Михаила Федорова с поста министра обороны стала одним из самых громких политических событий последних месяцев.

Формально она произошла в рамках переформатирования правительства, однако почти сразу же породила вопрос: действительно ли речь шла только о кадровых изменениях, или о конфликте вокруг будущего украинской армии, оборонных закупок и принципов ведения войны.

После увольнения Федоров публично заявил, что за его отставкой стояло сопротивление реформам в Министерстве обороны, а также влияние групп, которые не были заинтересованы в изменении правил игры на оборонном рынке.

Он также отказался от предложенных президентом должностей, заявив, что не видит смысла работать без реальных полномочий влиять на ход войны.

В интервью «Украинской правде» Федоров впервые подробно рассказывает, как узнал о своем увольнении, отвечает на вопросы о конфликте с Генеральным штабом, давлении вокруг оборонных закупок и собственном видении того, почему его реформы встретили такое сопротивление.

Также он рассказывает о плане войны, который его команда разрабатывала в Министерстве обороны, о будущем мобилизационной реформы, о своей дальнейшей роли после отставки и объясняет, почему считает, что главные дискуссии сегодня должны вестись не вокруг фамилий, а вокруг стратегии победы.

«За полчаса до заседания фракции мне сказали, что будет выдвинута кандидатура Клименко»

– Начнём с самого главного вопроса. В чём заключается реальная причина вашего увольнения?

– Я бы не хотел строить какие-то теории по этому поводу, не хотел бы пересказывать разговоры, которые были с президентом. Там нет ничего нового, чего бы до этого не было озвучено публично. В первую очередь речь шла о том, что существует определенный конфликт, но в принципе я думаю, что причины вообще кроются в другом.

Очень много людей окружили Министерство обороны и меня как министра, потому что мы начали перестраивать многие различные процессы внутри ведомства. И из-за того, что начало происходить в публичном пространстве — определенное давление, определенные правоохранительные органы вокруг нашей работы — где-то с начала апреля стало понятно, что градус поднимается. И что это чем-то закончится.

Причина, связанная с закупками, с тендерами, с тем, что мы начали перестраивать процессы в этом направлении, вызвала большое недовольство у многих людей, которые начали постоянно оказывать влияние и сеять негатив не только вокруг президента, но и в целом в медиапространстве.

– Соответствует ли действительности информация о том, что многие крупные производители оружия, которые тем или иным образом могут быть связаны с влиятельными политическими деятелями, не заинтересованы в формировании прозрачного и понятного рынка закупок оружия?

– Думаю, это имеет право на существование. Действительно, очень много людей в нашей стране связаны с бизнесом в оборонной сфере. Действительно, было очень много различных сигналов, происходило очень много событий в Минобороны.

Я 7 лет работал в правительстве и не мог представить, что в Министерстве обороны могут быть люди, назначенные частными компаниями на должности начальников департаментов. Что правоохранительная система оказывает влияние на некоторые процессы. То есть насколько этот процесс запущен изнутри.

Я никогда не боролся с конкретным человеком или группой людей, мы всегда выстраивали и выстраиваем системы.

Наша задача состояла в том, чтобы максимально быстро устранить корень проблемы. Во-первых, запустить тендеры. Во-вторых, перестроить систему управления в Министерстве обороны, по-другому подбирать людей, которые там работают, исходя из целей, с которыми мы пришли.

Давление со всех сторон я воспринимал как часть процесса — то есть нужно просто перестроить фундамент, и тогда вопрос решится.

– Как это влияние проявлялось в вашем случае, как пытались остановить ваши реформы? И со стороны кого оно исходило? Источники «Украинской правды» в политических кругах отмечают, что активным представителем тех или иных производителей оружия был руководитель президентской фракции Давид Арахамия.

– Я не хотел бы называть конкретные фамилии. Прямых угроз не было. Потому что все меня в принципе знают, знают мою позицию по тому или иному вопросу. Я думаю, что фундаментальная проблема заключается в том, что очень многие высокопоставленные чиновники не могут себе представить, что сегодня можно занимать высокую должность в государстве и не иметь связей с оборонным бизнесом.

Можно менять правила игры, можно открывать рынки, можно помогать рынкам развиваться и при этом не иметь своих интересов на этом рынке. Эта культурная и ценностная проблема, которая сегодня возникает, влияет на принятие тех или иных решений.

– Как вы думаете, почему в этом конфликте президент фактически встал на сторону этих групп в оборонном секторе?

– Мы не знаем окончательную причину увольнения. Я думаю, что когда 90% людей приходят к тебе (к Зеленскому – УП) и говорят: там что-то не так, там есть какая-то проблема, там есть свои интересы, то, возможно, под таким давлением трудно воспринимать объективную картину мира.

Но где-то в апреле я предупредил президента: смотрите, сейчас к вам будут приходить и говорить, что со мной что-то не так, что у меня политические амбиции, что у меня есть компании, занимающиеся дронами, что я нарушил какие-то процессы и т.д. Вы должны перепроверять эту информацию у меня, потому что я задел интересы многих людей и компаний. И здесь нужна ваша поддержка.

Вы видите, что крупнейшие телеграм-каналы Украины были выкуплены, и они начали работать исключительно против меня и моей команды. Начали появляться уголовные дела в отношении людей, которые работают со мной. То есть это давление усиливалось с каждым месяцем. И под таким давлением продолжать проводить реформы…

В конце концов мы видим, что это привело к смене правительства и к тому, что сегодня я не занимаю эту должность.

– То есть вы тоже считаете, что отставка правительства была прикрытием для вашего увольнения? Я правильно понимаю?

– Похоже на это. К сожалению, в ходе этой перестройки мы потеряли нескольких серьезных менеджеров, в том числе Юлию Свириденко.

Я семь лет проработал в команде президента, мы реализовали большое количество различных проектов и реформ, работали системно. Министр обороны — это квота президента. Если бы мне сказали написать заявление, объяснили причины… Без проблем. Потому что я никогда не боролся за должности, я не хотел быть министром, я не мечтал об этом. Я — менеджер, который умеет строить системы и экосистемы. Для меня главное — показывать результат.

– А как вам сообщили об увольнении? Был ли разговор с президентом?

– За полчаса или за час до заседания фракции мне сообщили, что будет выдвинута кандидатура Клименко.

– Это президент сделал?

– Да.

– А причины?

– Конфликт с Генеральным штабом. Я не хочу пересказывать разговор с президентом, это наши разговоры. И добавить к этому что-то новое мне нечего.

– Относительно конфликта между Министерством обороны и Генштабом, о котором неоднократно упоминал президент. Если такой конфликт действительно имел место, не мешал ли он управлению армией?

– На самом деле у нас прямо такого личного конфликта с главнокомандующим не было. Это скорее мировоззренческий конфликт. У нас есть определенное видение войны, с которым мы пришли. Но это видение разбивается на определенные реформы, проекты и операции, которые необходимо реализовать.

Я представил эту концепцию президенту, наверное, ещё до назначения. Я работаю над этой концепцией с 2023 года, она постоянно подвергается определённому обновлению. После этого я представил её главнокомандующему и начальнику Генерального штаба. У нас был скорее институциональный конфликт по поводу реализации этой концепции. Плюс культурный конфликт. Потому что нужно давать свободу молодым лидерам, нужно быстрее принимать решения, нужно доводить до конца определенные реформы, которые начались.

Мы, как Министерство обороны, не заблокировали ни одного решения Генерального штаба и главнокомандующего. Такова была моя позиция как гражданина и министра обороны — несмотря на мировоззренческие конфликты, не блокировать ни один процесс в армии. Потому что армия круглосуточно ведет боевые действия и должна быть максимально эффективной, даже если я не согласен с некоторыми решениями.

– Но президент публично заявлял, что министр обороны и глава не садились за стол переговоров друг с другом без его участия.

– Не знаю, не могу это прокомментировать. На самом деле у нас было большое количество встреч, совещаний, звонков. Конечно, мы были в рабочем режиме и работали.

– Без президента?

– Конечно.

– Соответственно, если первым решением президента было отстранить вас от должности, а главнокомандующего Сирского оставить – это свидетельствует о том, что он выбрал Сирского, а не вас. Как вы считаете, почему так произошло?

– Думаю, нужно спросить у президента, почему. Я очень не хочу, чтобы это выглядело так, будто после событий мы пытаемся что-то домыслить, найти какую-то причину. Чтобы это не выглядело как борьба за возвращение на должность ради самого возвращения. Я больше всего об этом переживаю.

Сегодня в СМИ очень часто звучит, что якобы Федоров поставил ультиматум. Я не ставил никакого ультиматума. Я ушел с должности вместе с правительством. Затем начались протесты.

Состоялся мой пресс-брифинг, и после этого мне предложили ряд должностей. Я просто сказал, что у меня есть определённое видение того, что делать дальше. Где бы я ни был, я буду следовать этому видению, но занимать какую-то декоративную должность не буду. Я вижу себя менеджером, который умеет строить систему и достигать результата. И если я не вижу результата, то это меня сильно демотивирует.

Поэтому в этой ситуации нет никакого ультиматума. Мне предложили должности, я ответил: нет, спасибо, я буду работать в другой сфере. А если я нужен для реализации концепции войны, то тогда в качестве министра обороны я смогу продолжить эту работу и достичь заявленного результата.

– Почему вы считаете, что полномочия вице-премьера по вопросам обороны и вице-премьера по вопросам инноваций в условиях войны были бы недостаточными для реализации ваших планов?

– Учитывая мой опыт работы в правительстве, я понимаю, какие должности функциональны, а какие нет.

Вице-премьер без министерства — это, по сути, как советник, который может давать рекомендации системе о том, как работать, но у тебя нет возможности сформировать команду, влиять на реальный результат. У тебя может возникнуть институциональный конфликт с министерствами, за которые ты отвечаешь, потому что не ты выбираешь руководителей этих министерств. У тебя может быть иной взгляд на ту политику, которой они занимаются. Поэтому это скорее декоративная должность, которая не нацелена на реализацию моих сильных сторон.

– Вы проработали с президентом 7 лет, и за это время, думаю, точно знаете, как Владимир Зеленский принимает свои решения. Как вы думаете, кто именно повлиял на президента, чтобы он принял такое решение?

– Честно говоря, я не знаю. Это могут быть все.

Это было предсказуемо. У меня было много бесед с президентом по этому поводу.

– До или после увольнения?

– И до этого было, и после. Я говорю: смотрите, здесь сейчас придется принять решение, и какая-то компания недополучит, например, 100 млн долларов. После этого может возникнуть определенный негатив.

Например, нам не нужны короткодолетные снаряды, нам нужны дальнобойные снаряды — потому что на поле боя нашим военным нужны снаряды, летящие на 30+ километров. А компании уже инвестировали средства или им пообещали, что будут подписаны контракты, либо какие-то рамочные международные соглашения. Могут возникнуть проблемы. Эти проблемы могут носить политический характер. Как поступить в данной ситуации? Он говорит: поступай по совести; как считаешь, так и делай, нет никаких указаний. Действуй так, как считаешь нужным.

Поэтому сказать, что президент ставил какие-то задачи или был вовлечен в что-то…

– И вот вы здесь.

– Неплохое место.

«У нас не было заключительного разговора с президентом, мы не ссорились»

– По поводу отставки. Был ли ультиматум со стороны Сирского и генералитета, которые бы говорили: либо мы, либо Федоров? Вам что-нибудь об этом известно?

– Я об этом не слышал, честно говоря. Возможно, был, а возможно, и нет.

– Ваше последнее публичное заявление касалось отказа от должности вице-премьера. Вы сказали, что в государстве есть три должности, которые могут влиять на принятие решений и на ход войны: это должность главнокомандующего, должность президента и должность министра обороны. И это заявление очень многие восприняли как политический шаг.

Правильно ли мы понимаем, что ваша часть правительства носит исключительно декоративный характер? И не считаете ли вы это заявление политическим — собственно, как его восприняло большинство людей, в том числе в Офисе президента?

– Нет, не считаю. Это было объяснение того, как именно военно-политическая вертикаль влияет на поле боя.

– Как дела у вашей команды сейчас?

– Часть команды продолжает работать в Министерстве обороны. У меня нет задачи забрать всю команду и оставить Минобороны без функциональности.

Часть команды, конечно, постепенно уходит из Министерства обороны, часть осталась в Минцифре, часть команды уже работает со мной сейчас. То есть это процесс, двери ещё не закрыты.

У нас не было заключительной беседы с президентом, мы не поссорились, не было такого, чтобы мы договорились больше не общаться. С моей точки зрения, коммуникация еще продолжается, и мы должны выйти из этой ситуации для того, чтобы Украина стала сильнее.

– Мы видели, как радовались россияне после вашей отставки.

– Пусть не радуются, рано радоваться. Я их достану из любого сектора и продолжу уничтожать в промышленных масштабах. Все будет хорошо.

– Много шума наделал ваш брифинг после отставки. Мы знаем, как глава государства относится к публичной активности, в частности членов своей команды. Была ли у вас с президентом коммуникация о том, что вы уходите, но не публично, не проводя каких-либо публичных мероприятий, не вынося какие-либо вопросы, в частности вопрос с господином Сирским, на общее обсуждение?

– Нет, такого разговора не было, и президент знал, что я буду проводить этот пресс-брифинг. Там же стояла задача рассказать, что нам удалось, и сказать, какие проблемы существуют, какие проблемы нужно предотвратить. И я считаю, что то, что произошла смена главнокомандующего – большая победа активного общества. Потому что сегодня появилась новая надежда в Вооруженных силах. Пришли человек и команда с другой культурой. И именно с такой культурой у нас появятся и будут расти настоящие лидеры, я уверен.

Поэтому это большая возможность. Ею нужно воспользоваться. Конечно, нужно иметь четкое представление о том, что делать, нужно, чтобы Минобороны функционировало нормально.

– Кандидатуру Михаила Драпатого на должность главкома предложили президенту именно вы?

– Мое ключевое предложение президенту заключалось в том, чтобы встретиться с различными командирами, с командующими корпусами, возможно, даже некоторых бригад и группировок войск, посмотреть на всех и самостоятельно принять решение. Что касается Драпатого, я предлагал его, но там была определённая, скажем так, структура, которую нужно ещё дополнительно интегрировать: какие подходы, кого конкретно из людей. Но в целом не секрет, что у нас с Драпатым есть история сотрудничества, и с точки зрения ценностей и культуры мы с ним очень близки.

– Сейчас многие говорят о том, что без отдельной инфраструктуры, которая должна ему помогать и укреплять его позиции, Драпато может многое не удаться. И что эта конструкция будет жизнеспособной только в том случае, если на определенные должности будут назначены определенные люди.

Не считаете ли вы, что на данный момент увольнение Сирского и назначение Драпатого недостаточны для того, чтобы эффективно противостоять врагу?

– Мне кажется, нужно вообще перенести дискуссию на другой уровень. Мы сейчас говорим о разных людях, об отношениях между людьми. Давайте поговорим о плане. Что мы хотим реализовать? А какие задачи, какая концепция? Потому что всегда организационная структура и конкретные люди подбираются под конкретный план, под конкретную концепцию.

Когда мы пришли в Министерство обороны, у нас было четкое видение — заставить Россию пойти на мир с помощью асимметричных действий и сохранения человеческого капитала. И это видение не предполагало никаких «черных лебедей» и партнеров, которые могли бы помочь завтра. Оно заключалось в том, что мы должны рассчитывать только на себя.

Задача — максимально перехватывать всё в небе. Для этого нужно развернуть систему малого ПВО, создать системы, которые идентифицируют каждую цель и перехватывают инициативу в небе. Поэтому Павла Елизарова интегрировали в Воздушные силы, и начали развивать малое ПВО. Это air domain.

Land — это задача остановить продвижение врага на поле боя. Сделать так, чтобы мы уничтожали более 200 россиян на каждый квадратный километр — при таком темпе им будет трудно оккупировать Донецкую область даже за несколько лет. Необходимо завершить корпусную реформу. Нужно решить проблему мобилизации. И нужно продолжать уничтожать максимальное количество россиян, до 50 тысяч (в месяц – УП), максимально заменяя наших людей на поле боя технологиями.

И economy — это то, что президент называет «дальнобойными санкциями». Усовершенствование технологий, позволяющих достичь этого результата. Это борьба с теневым флотом и это в целом санкции против экономики России.

И плюс когнитивная война, потому что сегодня это новая сфера.

Существует документ, описывающий конечную концепцию. Основой для достижения этой концепции являются четыре ключевых элемента.

Это построение взаимовыгодных отношений с партнерами. Поэтому мы открывали данные для тестирования искусственного интеллекта, поэтому мы каждую неделю рассказывали им о наших успехах на поле боя — чтобы партнеры влюбились в нашу концепцию и захотели двигаться дальше.

Второе — это побеждать Россию в каждом технологическом цикле. Например, отключение «Старлинков» отбросило Россию на годы назад, потому что сегодня россиянам невозможно ничем заменить «Старлинки» на поле боя. Или, например, создание противореактивного дрона-перехватчика с реактивным двигателем.

Третье — это оцифровать всё. Мы сейчас в режиме реального времени понимаем, как движется дрон, сколько россиян уничтожаем на квадратный километр, какова эффективность действий против шахидов, против крылатых ракет, против баллистических ракет.

Следующий важный шаг — это борьба с коррупцией. Потому что если ты не развиваешь инклюзивные институты, не создаёшь и не поддерживаешь их, то это может повлиять на весь остальной план войны.

– Из того, что вы сейчас перечислили, что после вашего увольнения находится под наибольшей угрозой? Что, скорее всего, сойдет на нет как реформа?

– Трудно сказать. Зависит от того, кто будет министром.

– Сейчас у нас Евгений Хмара.

– Я для себя понял, общаясь, в том числе с Евгением и с другими нашими партнерами из разных стран: у тебя обязательно должно быть видение войны, что делать, как победить россиян, как остановить войну.

Во-вторых — у тебя должна быть команда: как минимум, нужно привести 100 человек в Министерство обороны. Нужно заменить очень много людей, потому что там представители частных компаний, правоохранительных органов, просто какие-то левые люди. Там очень много умных людей, но в целом нужно менять саму организационную структуру. Мы её три-четыре раза изменили всего за полгода.

Ты должен уметь менять правила игры, принимать постановления. Вот мы дошли до того, что стали принимать по 3–4 постановления в неделю, и эти постановления носят фундаментальный характер. Например, открыть рынок частной ПВО или рынок иностранцев, создать новые правила игры.

Кстати, мы этого не успели сделать, я думаю, нужно, чтобы Минобороны дотянуло — платить реальные деньги за каждого убитого россиянина операторам БПЛА на карту. То есть е-балы монетизировать в деньги для операторов. Потому что мы сейчас обеспечили штурмовикам и пехоте высокую заработную плату, а возникла проблема с операторами БПЛА.

«Парламент отстранил меня от должности министра обороны, но он не может отнять у меня видение и идеи о том, что делать дальше»

– Как вы считаете, есть ли в той конструкции, которая существует сейчас, какой-то план, возможно, временный? Ведь это очень важно для всех. Или будут внедрять ваш план?

– Я думаю, что сейчас точно ведутся разговоры о плане. Ведь началась публичная дискуссия. Украинцы на самом деле очень мудрый народ. Я даже не думал, что такое количество украинцев понимает вплоть до мелочей, что мы делаем и что у нас есть этот план.

– И почему это важно?

– Мы публично его не представляли, не говорили о деталях. Но насколько украинцы поняли, что этот план существует, что удалось перехватить инициативу не просто из-за такой погоды или сезона, а потому, что были предприняты определенные действия в отношении этого плана, и что он находится под угрозой.

Поэтому я думаю, что украинское общество сегодня не позволит действовать иначе. Активность нашего общества — это хороший показатель того, что государственные институты начали давать сбои.

Я думаю, что наша общая задача — выйти из ситуации, в которой мы сегодня находимся, с пониманием того, что парламент должен начать больше работать с гражданами и выполнять свои функции. Что нам нужен план, его нужно обновлять. Может, новая команда составит ещё лучший план, и это будет здорово.

– Вы сами в это верите?

– Я верю в украинцев, верю, что всё возможно. То есть даже наша сегодняшняя с вами дискуссия как раз о том, почему нужен план. Потому что от плана будет зависеть, кого назначать, как дальше всё будет функционировать, как общество будет отслеживать результаты.

Сегодня план войны стал частью политики. Ведь вопрос о том, как защищать регионы, — это решение как властей, так и центрального правительства. Перед нами стоят определенные вызовы, над которыми нужно работать, и это решение не только правительства, где, например, необходимо создать специальный фонд для защиты прифронтовых регионов. Это также решение местных властей.

Поэтому одна из целей нашей с вами встречи для меня лично — это поговорить о том, что план важен, и о том, что нужно его обновлять и двигаться дальше. Я уверен, что так или иначе, но дискуссии вокруг него будут.

Я точно продолжу со своей командой работать над обновлением этого плана, над его реализацией, где бы ни находилась наша команда и какими бы ни были у нас инструменты.

– Каким образом?

– Есть разные инструменты. Я думаю, это станет понятно после того, как мы завершим диалог с президентом по поводу сегодняшних событий. Я считаю, что мы с ним прошли большой путь, и то, что сегодня происходит и будет происходить, зависит, в том числе, от того, как мы с ним завершим этот диалог. Посмотрим дальше. Но инструментов много. Ко мне обращаются крупные иностранные фонды, обращаются министры обороны.

– Мы видели, в том числе, предложение от министра обороны Италии стать советником.

– В Украине появляется множество возможностей: где работать, преподавать, создавать инновационные фонды… Я точно могу сказать – я останусь в Украине, то есть не уеду работать в какие-то другие страны. И точно могу сказать, что любая моя дальнейшая деятельность будет связана с реализацией этого плана войны.

Я могу выбрать какую-то одну область из этой сферы, какую-то одну технологию, в которую я верю, что она может изменить всё на поле боя, и работать над этой технологией. Но точно я уже не имею морального права сейчас заниматься чем-то другим, просто покинуть Украину или забить на то, чем мы занимались до этого.

У меня есть нормальная эффективная команда, у меня есть понимание, что делать дальше. Парламент отстранил меня от должности министра обороны, но он не может отнять видение и идеи о том, что делать дальше.

– Во время этих встреч с президентом вы больше говорили о войне или о выходе из сложившегося политического кризиса?

– Вы хотите узнать всё, что там происходило.

– У нас нет возможности задать вопрос президенту, но есть возможность задать его вам, поэтому мы не можем не воспользоваться ею.

– Я не хочу повторяться. Эти разговоры, которые у нас были с президентом, – несмотря на то, что они имеют важное общественное значение, – но все же это разговоры, которые велись между нами двоими. И я хотел бы, чтобы они остались между нами.

– Но мы правильно понимаем, что вы считаете, что эти двери ещё не закрыты? Ещё остаётся возможность диалога?

– Возможно, это моя субъективная точка зрения, но в наших переговорах не было поставлено окончательной точки. И поэтому я считаю, что в интересах нашего государства мы должны правильно выйти из этой ситуации.

«Нужно смотреть на мобилизацию как на некую воронку»

– Поговорим о реформе мобилизации. Насколько вы считаете претензии по поводу неё в ваш адрес обоснованными, и в чём главная проблема с этим?

– Я считаю, что на мобилизацию нужно смотреть как на некую воронку, где есть конечный продукт – это служба в армии, где есть определенные условия, сроки службы, заработная плата, есть возможность роста внутри. То есть большое количество различных стимулов и мотивов для того, чтобы люди находились в армии и поступали на службу.

Все-таки украинцы воюют за свою свободу, и в 2022 году мы увидели, как сотни тысяч украинцев пошли воевать без каких-либо условий, мотивов или финансовых стимулов. Потому что они хотели защитить свое государство. Поэтому нам нужно и дальше обеспечивать украинцам свободу и справедливость внутри армии.

Мобилизация — это всего лишь один из этапов в этой воронке, это то, как люди попадают в армию. Но люди не идут в армию, потому что либо не хотят, либо боятся умереть. Это нормальный страх. И нам нужно объяснить, что на самом деле не все, кто идет в армию, умирают. Или что есть другие способы служить.

Поэтому мы открыли рынок для иностранцев. Я верю, что 50% на первой линии или среди штурмовиков могут составлять иностранцы. Сейчас мы видим на Запорожском направлении: большое количество военных из африканских стран воюют на стороне Российской Федерации. На некоторых участках фронта их даже больше, чем самих россиян. Поэтому рынок иностранцев — это то, в каком направлении мы можем двигаться.

Во-вторых, мы увеличили заработную плату штурмовикам и пехоте. Со следующего месяца они начнут получать те 7 тысяч долларов, которые мы обещали.

И многое другое сделали, например, перевод в рамках корпуса. То есть мы начали с самого главного продукта, чтобы наладить всю мобилизацию.

Далее необходимо установить сроки службы, контракты — мы это также ввели. Мы допустили ряд ошибок при внедрении этих реформ: нам нужно было больше общаться с обществом, нужно было провести обсуждение этих реформ. Потому что мы видим, что общество устало от того, что многие решения принимаются за закрытыми дверями. Нужно было выйти, опубликовать план реформ и сказать: давайте обсудим это с различными экспертными группами.

У нас есть все условия для того, чтобы украинец, попавший в армию, чувствовал себя свободно, достойно и понимал свой путь внутри армии, а также то, как армия защищает его и борется за его жизнь. Ведь мы начали подсчитывать, как мы теряем людей, и по каким причинам.

И далее переходим к самой мобилизации. У нас было четкое видение того, что с этим делать, кто этим должен заниматься, как правильно формировать выборку — как сделать так, чтобы мы понимали, кто нам конкретно нужен и как с этими людьми работать. Я сейчас не хочу раскрывать подробности, потому что эта реформа, я уверен, будет продолжена. И пусть уже те, кто будет её реализовывать, представят и объяснят её.

– А сколько времени, как вы думаете, потребуется на её реализацию?

– Наша задача состояла в том, чтобы показать её уже в июле и запустить в августе, чтобы в сентябре у нас уже не было этой проблемы вообще. Вот такой был график, я показывал его депутатам и, наверное, говорил о нём публично.

Я знаю, что обсуждение этой реформы продолжается внутри Министерства обороны и сейчас там будут назначения. Заместитель, которая будет отвечать за это — я хотел её назначить, но не успел — она там продолжит работать. Поэтому я надеюсь, что эта реформа будет развиваться дальше.

Справедлива ли критика? Наверное, да. Потому что за полгода нужно изменить сами условия службы, многое. У тебя есть система, которая делает всё, чтобы этого не произошло. Сейчас эта система сломана, и теперь есть все возможности это реализовать.

– Кого вы имеете в виду под «системой»?

– Я имею в виду в целом. Культуру внутри.

– Вы думаете, что она уже взломана?

– Я думаю, что сейчас у Драпатого есть все возможности реализовать те асимметричные идеи по трансформации армии, которые мы начали. То есть у него есть возможности продолжать это делать.

Мы впервые ввели сроки службы, отсрочку, то есть много вещей, которые теперь нужно доработать на уровне нормативных актов внутри самой армии, чтобы военные начали подписывать контракты.