История от первого лица. Как украинского заключённого вывезли в РФ и заставляли отречься от Украины

Собеседник NV по имени Александр — родом из Киева. О себе он рассказывает, что с 11 лет начал «зарабатывать на жизнь», в том числе прибегая к нарушению закона.

В 2014 году, когда Россия аннексировала Крым и начала оккупацию Донецкой и Луганской областей, Александр как раз отбывал наказание в Киевской области. Освободился в 2017-м, а уже через два года снова был осужден. В 2021 году мужчина попал в Голопристанскую исправительную колонию № 7, расположенную в Херсонской области. На тот момент он уже страдал туберкулёзом и сахарным диабетом.

«Там, в колонии, я постоянно ссорился с медицинской частью, ведь людям не оказывали должной помощи. Я объявлял голодовку, даже вызывал областного прокурора, в знак протеста отказывался от инсулина. К администрации учреждения претензий не было, а вот с начальницей медчасти конфликты происходили регулярно. Когда Россия оккупировала Херсонскую область, эта врач и часть других сотрудников сразу перешли на сторону врага», — рассказывает о тех временах Александр.

В интервью NV он вспоминает, какими были для колонии первые дни оккупации, рассказывает об этапах перевозки в РФ, пытках, возвращении в Украину и помощи другим заключённым.

Начало оккупации: первые дни

Когда всё началось, нас вызвал тогдашний начальник колонии Александр Кошевой — офицер, бывший руководитель уголовного розыска Херсона. Он собрал узкий круг осужденных и попросил поговорить с остальными, чтобы никто не устраивал бунтов или попыток побега. Вся территория вокруг колонии уже была заминирована россиянами. Кошевой пообещал, что телефоны для связи с родными никто не будет забирать. Пока он оставался на должности, физическую силу к нам никто не применял.

Впоследствии оккупанты предложили Александру Кошевому нарушить присягу и перейти на сторону РФ. Насколько мне известно, тогда он наотрез отказался это делать, поэтому вместе с первым заместителем покинул учреждение. Новым руководителем стал коллаборационист по фамилии Коновалов.

Уже 12 июня 2022 года в колонию вошли силовики, среди которых были наши бывшие сотрудники, перешедшие на сторону врага, а также тюремщики, прибывшие из оккупированного Крыма.

Физическое насилие и первые пытки

Нас всех избивали, причём очень жестоко. У оккупантов были готовые списки «неблагонадёжных». Предатели указывали на людей пальцами, их вытаскивали из строя и «лично» поздравляли, например, с Днём России, избивая до полусмерти. За любое мелкое нарушение, например, если парень вышел в столовую без носков, его затаскивали на вахту и ломали ребра.

Впоследствии Коновалова отстранили, а вместо него поставили Сороку — бывшего «замполита» во времена украинской власти. Он якобы запретил массовые избиения в секторах. Но тех, кто попадал в ДИЗО — дисциплинарный изолятор, — безжалостно калечили. Там содержались пожизненно заключенные, которых ещё в мае эвакуировали из Снигиревской исправительной колонии № 5 Николаевской области. Главным инициатором издевательств и пыток был начальник режимного отдела по фамилии Горобец. Ребята, возвращавшиеся из ДИЗО, рассказывали об ужасах. Каждое утро и каждый вечер во время проверок их избивали дубинками, ломали руки и суставы.

Вскоре в наше учреждение полностью эвакуировали херсонскую исправительную колонию № 90. В одном месте оказалось около двух тысяч человек, давка была невероятной. Тогда нам впервые прямо сказали готовиться к тому, что нас будут вывозить на территорию РФ.

Этапы в оккупированный Крым и в Краснодарский край

Первые эшелоны отправились в Краснодарский край в начале ноября 2022 года. Когда назвали мою фамилию, я увидел колонну из десяти автозаков. В каждую машину запихивали по 30 человек. Эвакуацию проводили российские военные с колоссальной жестокостью: слышались выстрелы в воздух, лай собак, крики. Предупреждали сразу, что за малейшее движение в сторону будут стрелять на поражение.

Сначала нас доставили в СИЗО-2 города Керчи в оккупированном Крыму. Там нас встречал краснодарский ОМОН. Встреча была жестокой: сплошные оскорбления, крики о «нацистах» и «бандеровцах», избиения и угрозы сексуального насилия. Мне тогда выбили несколько зубов.

Там мы пробыли несколько дней. Перед переводом нам разрешили взять из колонии самое необходимое, например средства гигиены, но во время обысков в Керчи всё отобрали. Над ребятами сильно издевались: например, заталкивали их руки в унитаз, погружали головой в воду, обливали мочой.

Затем нас снова погрузили в автозаки и повезли в российский Краснодар. В Краснодарском СИЗО «прием» был ещё страшнее. Раздевали догола, жестоко избивали на камеру за украинские или патриотические татуировки. Требовали, чтобы мы на видео повторяли за ними антиукраинские нарративы, вроде «Зеленский — плохой человек», «Украина напала на Россию» и что мы «отрекаемся от национализма». Кто отказывался, того прессовали с двойной яростью. Там нас загнали в камеры, где было максимум 12 спальных мест, но фактически находилось 30 человек.

Волгоградская область и полная потеря зрения

Из Краснодара нас повезли в Волгоград. Ехали в автозаках около 13 часов без капли воды и возможности сходить в туалет, потому что остановок не делали вообще. Часть людей отвезли в местную исправительную колонию № 26, а нашу группу из 142 человек, в которой были преимущественно парни из Дарьевской колонии № 10, что в Херсонской области, — в российскую ВК-19 города Суровикино Волгоградской области.

Там снова ждали «приемка», маски, дубинки и пытки в кабинетах. Нас раздели, забрали всю нашу одежду и выдали гнилое, старое тряпье. Ботинки давали на пять размеров больше. Некоторым ребятам доставались два правых сапога, над чем конвоиры смеялись и говорили: «Ничего, разносишь».

Затем начались допросы. Оперативники колонии вместе с сотрудниками ФСБ вытаскивали нас по одному и на камеру требовали подписать «отказ от воровских традиций». Они знали, что в нашей среде довольно развита криминальная субкультура. Поэтому, думаю, панически боялись, что мы начнём устанавливать свои порядки в их «режимной комендантской колонии», где всё контролировали «менты». Также заставляли подписывать согласие на сотрудничество с администрацией. Тех, кто отказывался, физически «ломали», выстоять удавалось немногим.

Мы находились в локальном секторе. Там срубили все деревья, а окна заварили железными листами, чтобы мы не могли связаться с российскими заключёнными. Там также находились ребята из оккупированного Крыма, этапированные ранее. Они умудрялись нам помогать: тайно передавали еду, носки, белье, сигареты, чай. Если администрация об этом узнавала, их жестоко наказывали. Могли на полгода бросить в помещение камерного типа — КПТ, где кровать отстегивалась от стены только с 22:00 и до 6:00 утра.

Со временем появились лагерные начальники. Нас вызывали в кабинеты и ставили условие: напиши заявление на получение паспорта РФ, и тебя никто не тронет. Те, кто подписывал такие заявления, получали разрешение на работу. Они чистили ножами лук для овощных заводов в подвалах в ужасных условиях труда, у них было несколько копеек на личный счет, чтобы купить в магазине мыло или сигареты. Кто отказывался, тех безжалостно избивали и выбрасывали полуживыми в коридор.

Из-за полного отсутствия лечения и невыдачи инсулина моё состояние катастрофически ухудшалось: сахарный диабет просто выжег мой организм. Я начал стремительно терять зрение, пока не лишился его полностью.

Борьба за освобождение

Я выяснил, что в Уголовно-исполнительном кодексе РФ есть статья 81 — освобождение от отбывания наказания в связи с тяжёлой болезнью. Записался на приём к начальнику колонии. Говорю ему, мол, что есть такая статья, а к тому же я не знаю, на каких основаниях и в каком статусе нахожусь у вас, ведь на территории России никаких правонарушений не совершал.

Сначала он посмеялся, но потом всё-таки пропустил мои документы. Впоследствии меня отправили на медицинское освидетельствование в лечебно-исправительную колонию № 15 в Волгограде. Там я пробыл год. Меня возили в специализированную клинику имени Федорова, очень тщательно обследовали и в конце концов вынесли вердикт: атрофия зрительных нервов, оба глаза — 0,00% зрения.

Когда 23 августа 2024 года меня вернули обратно в ВК-19 Суровикино, там как раз произошёл известный теракт. Тогда из Москвы приехали прокуроры по надзору. Я добился приёма. Зашёл и прямо сказал российскому прокурору: «На территории РФ я ни одного закона не нарушал. Почему меня здесь держат? Посмотрите мои медицинские документы». Он взглянул на заключения врачей, вызвал местного прокурора и приказал немедленно назначить суд. Буквально через месяц, 24 сентября 2024 года, было принято решение о моем освобождении.

Согласно процедуре, меня должны были отправить для дальнейшей передачи в «ЦВСИГ» — центр временного содержания иностранных граждан. Но там меня принять отказались. Они увидели, что я незрячий, страдаю диабетом, а условий для моего содержания нет, и сказали: «Постановление суда об освобождении есть, права держать тебя у нас нет. Выходи за ворота и иди, куда хочешь». Меня просто выставили на улицу.

Путь домой

Мне помогли украинские правозащитники и неравнодушные люди. Меня встретили, довезли до Волгограда, купили билет на автобус до Северной Осетии, оттуда я добрался до пункта пропуска Верхний Ларс. На грузинской стороне меня встретил Олег Цвилый из общественной организации «Защита заключённых Украины», затем меня познакомили с инициативой «Волонтеры Тбилиси». Мне предоставили крышу над головой и еду.

Поскольку я уже был на свободе, то остался в Грузии на семь месяцев. Там помогал встречать таких же ребят, как я, которых россияне выпускали по истечении срока или по состоянию здоровья. Мы ездили на границу в Ларс, забирали их из буферной зоны. У многих из них не было никаких документов — россияне просто «теряли» их личные дела. Из-за этого грузинские пограничники удерживали украинцев в буферной зоне до трех месяцев, пока наше посольство не подтверждало их личности.

Наш волонтерский центр работал как часы: коллега занимался документами в посольстве, оформлял ребятам «белые паспорта» — удостоверения на возвращение в Украину, а ассоциация «Защита заключённых Украины» оплачивала билеты на самолёты и автобусы. Моей задачей было поддерживать дисциплину в приюте, встречать людей, обеспечивать их одеждой, объяснять, что государство знает о них.

Мы работали до тех пор, пока грузинский парламент не принял закон об «иностранных агентах». Тогда счета организаций были заблокированы, финансирование прекратилось, а украинских заключённых просто перестали пропускать через границу.

Тогда я улетел в Молдову. Там мне предлагали статус временной защиты и хорошие условия, но я знал: мой срок в Украине по приговору заканчивается только 26 января 2027 года. Я хотел честно решить вопрос с законом.

На украинской границе меня встретили наши спецслужбы. Я прошел тщательную проверку и полиграф на предмет возможного сотрудничества с врагом, после чего меня задержала полиция и этапировала в Украину. В итоге я оказался в Стрижавской исправительной колонии № 81 в Винницкой области. Там, в местной больнице, украинские врачи официально подтвердили, что я полностью лишился зрения. Поэтому 12 августа 2025 года украинский суд освободил меня от дальнейшего отбывания наказания по состоянию здоровья.

Пенитенциарная система в Украине

Сейчас я нахожусь в Житомире. Я стал помощником капеллана, занимаюсь тюремным служением, посещаю колонии и проповедую осуждённым Слово Божье. Также я работаю волонтером в христианской общественной организации «Грань возможного», которая помогает внутренне перемещённым лицам и людям, оказавшимся в тяжёлых жизненных обстоятельствах.

Моё мнение как человека, который на протяжении многих лет наблюдал за украинской пенитенциарной системой изнутри, таково: в Украине до сих пор нет четкой государственной концепции работы с заключёнными.

Чему учит современная тюрьма? Человек знает, что у него есть крыша над головой, какая-то еда, и он просто сидит, дожидаясь окончания срока. А когда этот день наступает, он выходит за ворота и совершенно не знает, как жить дальше. Нет ни одной программы стабилизации или социальной адаптации для людей, освобождающихся из мест лишения свободы. Работа психологов практически нулевая — никто не работает с мышлением человека, не пытается изменить его жизненные ориентиры.

Когда бывшие заключённые выходят на свободу, даже полиция часто направляет их в наш приют в Житомире. Но если человек, например, страдал наркотической или алкогольной зависимостью, без системной поддержки он мгновенно возвращается в то же самое болото. В нашем «Доме милосердия» действуют строгие правила: мы не курим, не пьем, мы учим людей жить заново, зарабатывать, быть полезными. Но это — лишь общественная инициатива. Должна же быть комплексная государственная поддержка.

Пенитенциарная служба, на мой взгляд, до сих пор глубоко коррумпирована. Представьте себе человека, проведшего за решеткой 20 лет: он мыслит в криминальных категориях, для него это — норма. Чтобы пробить эту твердыню и показать, что можно жить по-другому, требуется титанический труд. Сейчас мы посещаем Житомирскую ВК-4. Там замечательный, прогрессивный начальник, он выделил нам помещение, разрешает ходить по секторам, разговаривать с людьми. Но это единичный случай, тогда как этот процесс должен быть масштабным.

В каждом учреждении должны быть официальные, оплачиваемые государством специалисты по ресоциализации. И неважно, хочет ли заключённый меняться или нет, с каждым нужно работать в принудительно-профилактическом порядке. Когда криминальные элементы увидят реальные примеры трансформации своих товарищей, они тоже задумаются. Я говорю это по собственному опыту: в общей сложности я отсидел 14 лет, был профессиональным преступником и принёс много горя людям. Но в какой-то момент во мне что-то переключилось. И сегодня моё единственное желание — помогать другим не повторять моих ошибок.

Ловушки системы и бюрократия

Я живу в Житомире в том самом «Доме милосердия», о котором упоминал выше. В своё время, когда я ещё отбывал наказание, умерла моя бабушка и завещала мне однокомнатную квартиру в Киеве, на Борщаговке. Но чтобы вступить в наследство, мне нужно ездить по судам, доказывать родственные связи, изыскивать нотариальные дела, собирать справки. Я физически не могу сделать это самостоятельно, поскольку я незрячий. Мой родной брат, которому я безгранично доверяю и который мог бы этим заняться, сейчас защищает Украину на передовой, служит под Токмаком на Запорожском направлении. Поэтому жилье у меня вроде бы есть, а на самом деле — нет.

Сегодня из российского плена и депортационных тюрем возвращается много бывших заключённых, чьи дома остались на оккупированных территориях. Они оказываются в абсолютном вакууме: документов и жилья — нет, на работу их никто брать не хочет. Государство Украина просто обязано создать центры их реабилитации. Это тупик, который мы должны преодолеть, если действительно хотим называться европейским государством.