Июньское перемирие похоронено. Почему Иран не может договориться с США, — рассказывает Игорь Семиволос
Июньское перемирие похоронено
После возобновления противостояния между США и Ираном и обмена ударами моя уверенность в том, что я разбираюсь в этой ситуации, честно говоря, пошатнулась. Следует прямо признать, что предварительные расчеты относительно взаимной выгоды от прекращения конфликта оказались неточными. Разумеется, всегда нужно учитывать переменные, которые сложно принять во внимание при анализе, ведь слабые сигналы можно неверно истолковать или вовсе проигнорировать.
Очевидно также, что письмо Моджтабы Хаменеи, в котором он дает согласие на заключение меморандума, но при этом подчеркивает свое несогласие, я истолковал как приверженность принципу Maslahat-e Nezam («целесообразность системы»). Это, напомню, тот самый ключевой «предохранитель» или «кнопка сброса», который в иранской стратегической культуре теоретически должен разрешать конфликт между идеологическим мессианством и выживанием государства.
Этот вопрос, разумеется, волнует не только меня. Вот, например, колонка Джона Болтона в The Wall Street Journal от 12 июля 2026 года, в которой освещается парадокс шатких американо-иранских отношений и недавнее заявление Дональда Трампа о том, что июньское перемирие (Исламабадский меморандум) фактически «похоронено».
Слабость режима вынуждает его действовать агрессивно
По мнению автора, Иран сегодня слишком слаб и внутренне фрагментирован, чтобы заключить и, что особенно важно, поддерживать реальный долгосрочный мир. Свои выводы он строит на констатации институционального вакуума после смерти Али Хаменеи и углубления раскола в элитах. Из этого следует, что в Иране сейчас нет «монополиста», способного гарантировать выполнение договоренностей.
Иными словами, пока дипломаты пытаются вести переговоры, радикальные крылья (КСИР) и подконтрольные им прокси-сети продолжают атаковать суда в Ормузском проливе. Они действуют автономно, пытаясь доказать свою незаменимость и сорвать любое сближение с Западом. Отчасти это подтверждается заявлениями самих иранских переговорщиков, признающих эту «автономность».
Еще один аргумент, который может отчасти объяснить логику такого поведения, — это экономическое истощение. Слабость режима вынуждает его действовать агрессивно. Для шатающейся авторитарной системы пойти на реальный мирный компромисс — значит продемонстрировать слабость собственному радикальному активу. Эскалация через прокси остается для них единственным способом сохранить лицо.
Стоит отметить, что Болтон — идеологически ангажированный деятель с последовательной антииранской позицией, однако в данном случае его фактические доводы относительно институционального вакуума и автономности КСИР представляются обоснованными, независимо от позиции самого автора.
Существует также весьма глубоко проработанная аргументация Ибрагима Фрейхата, объясняющая, почему Ормузский пролив внезапно превратился для Ирана из стратегического рычага в бремя, ограничивающее возможности Тегерана для политического маневрирования.
Все эти переменные проявились буквально несколько недель назад — точнее, именно тогда они приобрели стратегическое значение. И всё так или иначе сходится в одной точке: в личности верховного лидера, который продолжает существовать в формате «имам гаиб» — скрытого имама.
В иранском стратегическом мышлении долгое время сосуществовали две параллельные линии, о которых я уже писал ранее. Прагматично-государственническая — сохранение Ирана как национального государства и геополитического игрока (линия, которую условно представляют дипломаты и нынешний президент Пезешкиан) — и революционно-мессианская: экспорт исламской революции и создание «оси сопротивления» (линия КСИР).
Утрата Хаменеи как верховного арбитра привела к глубокому расколу внутри этой культуры. Ранее Хаменеи мог балансировать между этими двумя линиями, определяя границы «героической гибкости» (narmesh-e qahramaneh). В отсутствие единого толкователя стратегической доктрины КСИР автоматически возвращается к своей базовой идентичности — muqawamah (сопротивлению). Эта идея служит фундаментальным мифом, легитимирующим режим. Она формирует когнитивную рамку, в которой любой компромисс с «Великим Сатаной» (США) воспринимается не как прагматичное дипломатическое решение, а как угроза самому существованию Исламской Республики.
Соответственно, когда система ослабевает экономически или институционально, ее естественной реакцией в рамках этой культуры становится не отступление, а радикализация. Для иранских элит демонстрация слабости перед внешним миром гораздо опаснее, чем прямое военное столкновение, поскольку она разрушает внутренний миф о непоколебимости. Добавьте к этому институционализированное за последние четыре десятилетия использование асимметричных прокси-сетей (Хезболла, хуситы, шиитские ополчения в Ираке), ставшее ключевым элементом стратегической культуры Ирана. Такова его оборонительная доктрина в действии — «упреждающая оборона» далеко за пределами собственных границ.
Эта связь настолько глубока, что центр в Тегеране уже не может просто «отключить» эти сети ради мирного соглашения, даже если бы очень хотел. У сателлитов Ирана есть собственная субъектность, локальные интересы и логика выживания. Попытка Тегерана полностью свернуть их активность в обмен на снятие санкций разрушила бы всю архитектуру безопасности, которую Иран выстраивал десятилетиями, оставив страну один на один с технологически более сильными противниками — без какого-либо буфера.
Попытаюсь подвести итог. Мы наблюдаем реальный «кризис арбитра» — отсутствие фигуры, обладающей монополией на определение того, что является «целесообразным». Сама концепция Maslahat сегодня превратилась в оружие фракционной войны между «ястребами» и «прагматиками». То, что раньше служило инструментом достижения консенсуса, теперь лишь легитимизирует раскол. Иранская система находится сейчас в состоянии, когда каждый субъект имеет право на собственное понимание Maslahat, и эти представления о целесообразности ведут в диаметрально противоположные стороны. Именно это и является глубочайшим признаком институционального паралича.
Текст опубликован с разрешения автора