Как португалец, снайпер и фанат ретро-автомобилей перехватывали российские дроны и какие рекорды при этом побили — интервью NV

Командир расчета дронов-перехватчиков Лео служит в 1-м отдельном отряде специального назначения Омега. Команда под его руководством вернулась из очень успешной ротации буквально за несколько дней до интервью.

— Во время вашей последней ротации Омега несколько раз сообщала об обновлении ваших собственных рекордов. Можно ли сказать, что у вас самое эффективное подразделение перехватчиков в Центре специального назначения? Или, возможно, на всем направлении? И о каком актуальном рекорде перехвата идет речь?

— Честно говоря, сводной статистики нет. Нельзя просто заглянуть в рейтинг и увидеть: «Ага, наш экипаж — в числе лидеров». Мы знаем, что наши результаты, скажем так, весьма неплохие. Наш последний рекорд — даже не за сутки, а за световой день — 47 сбитых вражеских воздушных целей. Конечно, мы общаемся с другими расчетами, со смежниками и в целом с подразделениями, работающими на этом направлении, — и это солидный показатель.

— То есть вы каждый час сбиваете по 3−4 единицы?

— Сейчас мы начинаем ориентировочно в четыре утра. Хорошо, что летом день намного длиннее. Заканчивали около восьми вечера. Где-то по четыре-пять штук в час — это наш постоянный темп, да.

— Насколько я понимаю, раньше приоритет отдавался работе по вражеским разведывательным аппаратам самолетного типа — они менее защищены и движутся медленнее. Но сейчас вы перехватываете и ударные БПЛА противника?

— Сейчас именно в нашей зоне ответственности в основном Молнии. Также встречается определенный процент вражеских разведывательных дронов. Но значительная часть перехватов, как правило, набивается либо шахедами, либо Молниями. Разведывательных средств у них сейчас столько не летает, 47 штук за сутки точно не найдешь.

Был период, когда вражеские разведывательные дроны летали как им вздумается. А сейчас у них большие проблемы с тем, чтобы даже добраться до зоны разведки — не говоря уже о том, чтобы что-то там снять или зафиксировать наши позиции. Работает много наших экипажей, и они действительно эффективны. Но, к сожалению, этой дешевой ерунды вроде Молний у них хватает: они запускают их массово, практически по любым целям. Несмотря на то, что этот дрон не отличается высокой технологичностью, он все же преодолевает значительное расстояние и несет мощную боевую часть. Поэтому он представляет угрозу и для нашей пехоты, и для укреплений, и для логистики, и для техники. Я слышал, что с тех пор, как мы и другие экипажи начали системно бороться с Молниями и показывать упомянутые результаты, нашим подразделениям на передовой и службам логистики на нашем направлении стало немного легче «дышать». В этом и заключается наша задача.

— О каком именно направлении идет речь? И как сейчас выглядит ваша зона ответственности в целом?

— Мы уже долгое время работаем на Покровском направлении. Наши подразделения находились и в самом Покровске. Сейчас мы останавливаем врага уже, так сказать, «на выходе» из города. Не даем продвигаться дальше. Как вы знаете, врагу, к сожалению, удалось перекрыть логистические пути в Покровск. И благодаря этому они смогли продвинуться в сам город. Это, в частности, свидетельствует о том, насколько важно противодействовать вражеским дронам. Наше направление по-прежнему остается одним из самых напряженных с точки зрения активности противника. Однако после того, как они захватили значительную часть Покровска, их продвижение не превышает 500 метров в месяц. И еще вопрос — какой ценой, с какими потерями.

— Как вы попали в Омегу?

— В армию я попал в 2024 году. До начала полномасштабного вторжения занимался волонтерством, в частности работал с Омегой, где служил мой близкий товарищ. Ездил с ребятами на полигоны, видел, как проходит их подготовка, кое-что перенимал. И проникся симпатией к этому коллективу. Когда встал вопрос о поступлении на службу, вариант, куда именно идти, был уже очевиден.

— Почему вы занялись перехватом вражеских БПЛА? Знаю, что многие раньше скептически относились к борьбе с дронами с помощью дронов.

— Это правда, скепсиса хватало. Раньше я работал по наземным целям, запускал ударные дроны по врагу. И мне это очень нравилось: летишь на оккупанта, ищешь варианты, как лучше его уничтожить, а потом видишь наглядные результаты своей работы. Это интриговало, был азарт, было ощущение, что это напрямую влияет на ситуацию на фронте. А тут тебе говорят: «Иди сбивай самолетики».

Я знал ребят, которые занимались этим раньше; они рассказывали, что сбивали одну-две цели, а потом могли неделю сидеть без работы. Я думал: что же буду делать я? Когда мы начинали, то сидели и ждали точно так же. Поначалу сбитий не было вообще. Вылетаешь, ищешь… Непонятно, где они, что они… Вдруг видишь борт и думаешь: «О, есть, наконец-то!». Весь в напряжении, летишь, заходишь на цель — а это наш [дрон] Лелека. ( смеется).

Потом мы начали глубже вникать в эту тему, знакомиться со смежниками, которые уже демонстрировали эффективность, обмениваться опытом и развиваться. Тогда и начались сбития. Один-два случая в неделю уже считались успехом. У всех Сил обороны тогда были плюс-минус такие результаты. Сейчас вспоминать те времена даже забавно, но через это тоже нужно было пройти, чтобы выйти на нынешние показатели.

— Правда ли, что буквально за год ваша эффективность выросла на 8000%?

— Да, это правда. Скачок за год — огромный.

— В чем главный залог успеха? Связано ли это исключительно с появлением новых средств противодействия?

— Нет, об этом нужно говорить комплексно. Сейчас задействовано гораздо больше радиолокационных станций, обнаруживающих вражеские цели. И главное — всё начало работать как единая система: от планирования действий, определения секторов перехвата и передачи данных о точках пуска и траекториях полета — вплоть до обнаружения и поражения целей. Но и сами средства, разумеется, тоже эволюционировали. Мы сотрудничаем с производителями дронов: они вносят улучшения по нашим замечаниям и учитывают наши пожелания. Эта сфера будет развиваться, поскольку обладает огромным потенциалом.

— То есть со временем мы услышим и о 100 вражеских целях, которые вы сможете перехватить за день?

— Да нет, всё же есть разумные пределы: 100 — это было бы уже чересчур. Хотя, если бы год назад нам сказали, что мы будем сбивать по 35−40 штук ежедневно, я бы тоже ответил, что это невозможно. Честно говоря, не хотелось бы, чтобы оккупанты вообще запускали свои дроны. Надеюсь, такого потока, чтобы мы «набили» сотню, никогда не будет.

Если во время атак на Киев сбивают 95−98% российских БПЛА, я думаю, когда-нибудь дело дойдет до того, что ни один их шахед не будет долетать — всё будет уничтожаться перехватчиками. Я в это твердо верю.
Есть еще один нюанс: мы уже замечали, что на активность их дронов влияют наши удары по российским заводам. Бывает, сбиваешь 35 за день, потом 38, потом 40 — и так несколько дней, всё стабильно. А потом — пауза. Погода есть, условия есть, а они не летят. Из радиоперехватов мы узнаем, что у них возникают проблемы с поставками тех самых Молний на фоне ударов по их производству. Конечно, проблемы появляются не на следующий день, так как у них есть определенные запасы, но корреляцию проследить можно. То есть побратимы из Сил беспилотных систем отработали по их ПВО, были нанесены дальние удары по НПЗ, поражены логистика и производство — а мы ощущаем это на своем участке. Всё взаимосвязано.

— Также сейчас много говорят о middle strike, которые стали настоящим бедствием для российской логистики. Вы это тоже ощущаете?

— Не замечать этого невозможно. Конечно, это влияет на фронт. Если такие удары продолжатся, то значительные последствия мы увидим чуть позже — возможно, уже непосредственно на линии боевого соприкосновения. Не знаю, был ли уже такой момент в этой войне: логистика врага горит, российское продвижение кое-где еще сохраняется, но оно минимально и дается очень дорогой ценой. Это напоминает растущий снежный ком. И многие побратимы тоже чувствуют нечто подобное, обсуждают это.

— Расскажите о вашем экипаже. Кто эти люди? Они пришли из гражданской жизни или это профессиональные военные? Молодые ребята или уже с опытом?

— Для Омеги типична ситуация, когда спецназовец должен уметь практически всё и сразу. Вот есть у нас такой боевой товарищ — специалист широкого профиля. Вообще-то он снайпер. Участвовал в серьезных операциях. При этом он работал, пожалуй, со всеми имеющимися в подразделении типами БПЛА. Это серьезный специалист с большим опытом: он пришел в армию задолго до полномасштабной войны, профессиональный военный. Сейчас он вообще сапер. Но дух спецназовца в нем по-прежнему очень силен.

— Как это проявляется?

— Была ситуация: мы зашли на позицию надолго, находились примерно в 12 км от врага. Проходит время — они уже в 10 км. Потом нам сообщают: 7 км. Сидим, переглядываемся. А этот снайпер-сапер ходит по блиндажу и сам с собой разговаривает: «Нет, ну я тут уже вокруг прошелся — тут такие холмы классные; если там залечь, можно вообще отлично отстреливаться. Но если там будут бомжи, какие-нибудь российские зэки — мне это неинтересно, вы уж сами, хлопцы, там у вас проблем не будет. А вот если какой-нибудь их Сенеж… ( элитное воинское подразделение российских Сил специальных операций — Ред.), вот с ними я бы здесь повоевал, это было бы классно» ( смеется).

— А есть ещё кто-нибудь такой яркий?

— С нами ещё молодой португалец.

— Португалец?

— Да! Он в армии уже чуть больше года. В Украине он довольно давно; не назову его имени, но оно у него очень красивое, португальское.

— Вашу историю можно продать Netflix. Это как в анекдоте: встретились снайпер, украинец и португалец и поехали на Донбасс… А какими языками владеет этот боец?

— Испанским, португальским. Украинским владеет довольно хорошо — он окончил школу в Украине.

Наш четвертый сослуживец, к сожалению, получил травму и сейчас проходит лечение. Он тоже снайпер, отличный специалист. Мы очень ждем его возвращения, поддерживаем связь. Он расстраивается, что пропускает эту работу. Еще когда он получил травму, то сказал: «Я уверен, что это будет лучшая ротация».

— Поговаривают, что вскоре могут расширить систему бонусов за сбитые воздушные цели — в частности, для расчетов дронов-перехватчиков. Поэтому, зная о ваших показателях, спрошу прямо: Maybach или Rolls-Royce себе брать будете?

— Нет-нет, я фанат старых BMW. Например, 1995 года. Но в ретро-модели тоже нужно вкладывать много денег, ездить по СТО (смеется).

— А если серьезно, повлияют ли такие нововведения и финансовые бонусы на привлекательность службы (если их примут, конечно)?

— Если бы пехотинцу или экипажу FPV платили деньги за каждого уничтоженного врага, наши успехи существенно возросли бы. Ребята и сейчас работают мощно, но если бы боец понимал, что за свою работу сможет купить ребенку квартиру в Ирпене или Киеве, он бы думал о том, как уничтожить не 40, а, скажем, 45 оккупантов. Представьте: если все расчеты на разных направлениях повысят свою эффективность даже на 5% — каким будет общий эффект? Получается несправедливо: за сбитый БПЛА платят, а за ликвидированного врага — нет. Все делают одно дело, и мотивация должна быть у всех.

— Говорят, сейчас перехват дронов — одно из самых желанных направлений службы. Вы наблюдаете такую тенденцию? Может быть, друзья из гражданской жизни обращаются?

— Пожалуй, это так, когда речь идет о гражданской ПВО в Киеве, работающей по шахедам. Но у нас на Донбассе реалии работы несколько иные.

— Возможно, кто-то представляет себе, что вы сидите где-то в подвале с кофе, в 20−30 км от линии фронта, можете выйти в магазин, купить конфеты…

— Это совсем не так. Чтобы сбивать такое количество целей, нужно быть гораздо ближе к врагу, в самом центре событий. И в магазин за конфетами не выйдешь, потому что магазинов здесь уже давно нет. Была забавная история. У нас случилась поломка, нужно было починить всё из того, что было под рукой, так как наладить логистику на наши позиции сложно. Переписываюсь с ChatGPT: «Друг, как мне починить эту деталь?». Он расписывает мне варианты, а потом пишет: «Закажите доставку через Новую почту». Я такой: «Ага, понял. Сейчас решим этот вопрос» (смеется).

— Известна концепция, согласно которой перехват можно будет осуществлять дистанционно. На позиции останется ограниченное число людей, а основной экипаж будет находиться в любой точке страны или даже за рубежом? Верите ли вы в это? Это перспектива 2026 года или далекого будущего?

— Я думаю, что это реально. Тактика меняется в зависимости от конкретного вражеского средства: одна система сработает против одних дронов, а против других — нет. Но развитие есть. [Советник министра обороны Сергей] Стерненко публиковал видео поражения цели на расстоянии 500 км от пилота.

— Обсуждали с побратимами, что когда-нибудь будете выполнять боевые распоряжения, условно, из Киева?

— Тот наш снайпер говорил: «Отправляйте меня в яму одного — вы будете летать из Киева, а я тут сам буду запускать дроны». Я отвечаю: «Нет, мы тебя не бросим, ведь у тебя будет всё самое интересное, нам это тоже нужно» (смеется).

— Появляются также новости о возможности автоматического перехвата. Нажимаешь одну кнопку — и дроны сами находят цель и перехватывают её. Это фантастика?

— Нет, это реальность. Любое новое средство поначалу применяется точечно. Производители передают его на обкатку, получают обратную связь — что нужно доработать. Когда будет отлажена рабочая схема, она распространится по всей линии фронта. Этот процесс развивается, и мы пока даже не догадываемся, какой оборот он примет со временем.

— Когда направление перехватчиков только зарождалось, всё начиналось со сбития разведывательных дронов. Затем появились перехваты шахедов, хотя многие относились к этому скептически. Сейчас мы видим перехват даже реактивных шахедов. А как насчет перехвата КАБов дронами?

— На данный момент я не слышал о БПЛА, способном перехватывать КАБы. Еще год назад я бы сказал, что это точно невозможно, а сейчас уже опасаюсь так утверждать, поскольку не знаю, каковы здесь перспективы. В 2022 году наш нынешний разговор казался бы фантастикой, но ведь по факту дроны сейчас воюют с дронами. Поэтому сложно загадывать. Но хотелось бы, конечно, когда-нибудь сбить КАБ.

— Можно сказать, что это профессиональная мечта?

— Да! Терпеть не можем «сушки» и КАБы, которые они запускают, — было бы особенно приятно поразить такую цель.

— Значит, встречаемся через полгода: вы приезжаете на тюнингованной BMW 90-х годов, и мы говорим о сотне перехваченных вами дронов и еще о нескольких КАБах?

— Я бы лучше приехал и сказал: «Знаете, вообще ничего не сбили! Были три сраные Молнии, и те упали им на головы, не долетев до Покровска. КАБов не было. Мы сидели и ничего не делали, просто отдыхали, играли в приставку». Это куда веселее, чем хвастаться: «Я 100 Молний сбил за день».

— В последние недели я слышал от военных на разных направлениях, что в эмоциональном плане сейчас, пожалуй, самый легкий момент с 2023 года. Продвижение врага почти везде остановилось, кое-где начались наши зачистки. Ситуация на фронте выглядит лучше, чем год назад; вы тоже это чувствуете?

— На все 100%! В целом настроение у нас сейчас значительно лучше, чем было в прошлом году. Общаясь с другими подразделениями, мы все сходимся во мнении: отчетливо видно, что врагу тяжело и он несет массовые потери, не имея при этом особого продвижения вперед. Думаю, наши успехи будут только масштабироваться — такова сейчас тенденция. Главное — не останавливаться и работать на максимум…

Но меня постоянно преследует страх, что люди будут думать: «Ну классно! Всё, победа уже не за горами! Пару террикончиков — и она уже здесь!». Но на самом деле за этим стоят титанические усилия людей. На фронте тяжело — и пехоте, и всем остальным. Люди держатся там благодаря своему характеру… Я просто раньше даже не думал, что наши люди вообще на такое способны.