Коммуникация терроризма. Что это такое и как ей противостоять, — мнение
Не распространять и не писать глупости может быть формой сопротивления
На днях Лариса Денисенко написала очень трогательный пост о тяжелых феврале и марте 2022 года. И еще несколько моих подруг вспоминали в своих текстах то время; я подумала, что нынешние «панические атаки» в Фейсбуке могут затронуть многих — и это понятно. Ведь зимой и весной 2022-го было гораздо больше неопределенности и страха. Мы не знали, устоит ли не только Киев, но и государство Украина в целом, сохранится ли Украина хоть в каком-то виде. И как бы то ни было, сейчас мы гораздо лучше понимаем, с чем имеем дело и как с этим жить.
Но при этом капитулянтские настроения распространяются сейчас, а не тогда.
Поскольку я всё-таки исследовательница, дальше будет немного науки. Речь не о том, принимает ли кто-то чужую тревожность или нет, и не о том, хочет ли кто-то читать о чужих страхах.
И это, упаси боже, никакой не хейт.
Ведь хотим мы того или нет, паника в медиа и соцсетях — это вред.
Любой акт террора — это также и акт коммуникации. Атака на Киев — или не на Киев, а на другие города, на мосты, на школы, на что угодно и на кого угодно.
Цель террориста не сводится лишь к физическому уничтожению людей или инфраструктуры. Она влияет на наше психологическое состояние, поведение, личные решения, политические решения украинской власти, политические и безопасностные решения, принимаемые нашими партнерами, а также на представления международной аудитории об этой войне.
Примерно такая цепочка: акт террора — страх — коммуникация — перформанс.
1. Страх
Израильская исследовательница Сара Фридман пишет, что терроризм — это прежде всего психология. Речь идет не только о причиненном ущербе, но и о «создании образа вездесущей и непредсказуемой угрозы».
Его задача, пишет исследовательница, — «быть монстром под кроватью» или тем, кто прячется в темном шкафу: невидимым врагом, чье присутствие ощущается даже тогда, когда непосредственной опасности нет.
2. Коммуникация
В этом смысле Россия работает на значительно более широкую аудиторию, чем мы — чем Киев, Одесса или другие города, — и мы это видим.
Цель террориста не сводится лишь к физическому уничтожению людей или инфраструктуры
Здесь на самом деле уместна концепция «превращения всего в оружие» (weaponization of everything), предложенная британским исследователем Марком Галеотти (в частности, специалистом по российской стратегической культуре). Галеотти описывает целый ряд невоенных инструментов влияния, применяемых в современных войнах: информацию, право, миграцию, бизнес, криминальные связи, коррупцию, социальные сети, страх, усталость, истощение, «полезных идиотов», откровенных предателей; он даже использует такой термин, как «превращение неудобств/дискомфорта в оружие» (вычеркните то, что россияне НЕ используют; кажется, такого просто нет).
Ведь в условиях взаимозависимого мира практически любой ресурс или зависимость можно превратить в инструмент принуждения или давления.
В этой логике россияне не просто нарушают сон и ритм жизни бесконечными атаками, и дело не только в том, что российский дрон разрушает дом: сюда входит весь коммуникативный акт террористов — даже просмотр видео взрывов в соцсетях, чтение бесконечных постов на эту тему, накопление тревоги и эмоциональное истощение (замечу, что лично я далеко не каждый день повторяю здесь одно и то же — «бухало, бахало, били, не спали» — именно потому, что понимаю цель и природу террористических действий россиян; считайте это моей профдеформацией).
3. Перформанс
Всегда ли эффективна такая «коммуникация терроризма»? Многие исследования и метаобзоры сходятся на том, что терроризм часто терпит неудачу именно как форма политической коммуникации.
Он привлекает внимание, попадает на первые полосы СМИ, но почти никогда не убеждает аудиторию принять заложенный в нем смысл, пойти на уступки, выполнить требования и т. д.
Почему? Потому что насилие настолько доминирует над самим коммуникативным актом, что утрачиваются собственно требования, стоящие за запугиванием, демонстрацией всемогущества и силы.
Да, у части людей обстрелы вызывают настроения в пользу капитуляции, однако как социологические данные, так и историческая ретроспектива свидетельствуют о том, что они гораздо сильнее укрепляют сопротивление и ненависть к агрессору.
А вот дальше — самое важное.
Сам террор как коммуникативный акт никогда не определяется исключительно его исполнителем (в нашем случае — Россией). Ведь затем начинается борьба за его интерпретацию.
Пример: удар по Академии наук в Киеве можно объяснить множеством различных способов и аргументов — что, собственно, и делали журналисты, политики, эксперты, лидеры мнений и сами граждане (лучше бы мы никогда не видели некоторых интерпретаций, но что поделать). Однако акт терроризма может восприниматься как проявление слабости (вспомните дискуссию о том, отчаяние ли у россиян), попытка запугать может вызвать гнев, а попытка деморализовать — наоборот, может усилить сплоченность.
Поэтому здесь я бы добавила четвертый пункт — рефрейминг, переопределение.
4. Рефрейминг
На уровне обыденного сознания здесь возникает возмущение тем, что кто-то запрещает паниковать, а «государственная пропаганда» что-то не так преподнесла.
Вы можете паниковать сколько угодно — это никому не поможет, но я считаю, что всё же не помешало бы чувствовать ответственность перед аудиторией.
Более того — удивлю вас, но у нас нет никакой государственной пропаганды. Есть попытки политического влияния на медиа, причем не всегда успешные (ведь марафон — это не пропаганда, но это уже другая тема).
Возвращаясь к рефреймингу.
Россия может порождать страх, но она не контролирует его значение для абсолютно всех.
Поэтому каждая моя подруга, написавшая те посты, о которых я упоминала вначале, проделала важную работу. Переосмысливая посыл террориста, мы предотвращаем акт устрашения и переосмысливаем суть российского насилия.
5. Устойчивость
И тогда наша цепочка может выглядеть так: акт террора — страх — коммуникация — перформанс — рефрейминг — устойчивость.
Существует еще одна концепция: «управление страхом». Ее частью является работа с общественной реакцией на террор и насилие. Это как раз задача для СМИ, лидеров мнений, государственной пропаганды (хотя ею занимаются не журналисты) и, конечно, политиков, которые уважают не только деньги, но и самих себя.
Речь идет не только о том, сколько разрушений причинил тот или иной удар агрессора, но и о том, удалось ли ему навязать нам отчаяние, безнадежность, чувство бессилия, утрату контроля и тому подобное.
Не распространять и не писать всякую чушь, ложь и глупости может быть формой сопротивления.
Также очень важно осознать, что социальные сети не предоставят профессиональной психотерапевтической помощи.
И когда нечего сказать или написать — это тоже нормально (ну, разве что у вас монетизация и приходится лепить что угодно из чего попало).
И, конечно же, в идеале никогда не видеть таких заголовков, как ЖЕСТЬ з Південним мостом після вибуху. Паралізує цілу лінію метро. У місті запахло хаосом. Кажется, от такого пахнет чем-то другим.
Текст публикуется с разрешения автора