«Пацифизма в Украине не существует». Дмитрий Сухолиткий-Собчук о своем новом фильме Тиха повінь и украинском кинематографе

Тиха повінь — документальный фильм Дмитрия Сухолиткого-Собчука, в центре которого находится пацифистская религиозная община; под влиянием полномасштабной войны она пересматривает свои принципы, начинает взаимодействовать с внешним миром и подключается к поддержке обороны страны.

Картина уже получила награды за режиссуру на Краковском международном кинофестивале, а также за лучшую операторскую работу на Международном фестивале документального кино в Амстердаме (IDFA). Фильм также удостоился главного приза на Иерусалимском международном кинофестивале (JFF) — The Chantal Akerman Prize for Experimental Documentary Film. Эта награда присуждается за авангардные и новаторские подходы в документалистике.

В украинский прокат лента должна была выйти 29 октября, но команда решила перенести его на весну 2027 года.

— Ваша предыдущая работа — Памфир — это игровое кино. Тиха повінь — документальное. И , скажу откровенно, я ожидала, что вашей следующей лентой станет именно игровой фильм. Почему вы решили совершить этот переход?

— Для меня это естественное положение вещей: документальное и игровое. Еще со студенческих лет, со второго курса, это всегда находилось у меня в равновесии. То, что можно увидеть в реальном мире, в документальном кино можно облечь в форму наблюдения — через камеру, кадр, композицию, монтаж, то есть структурировать.

Игровое кино — это проекция мира, его интерпретация, в которой я на основе пережитого эмпирического опыта могу сконструировать свой мир со своими законами — порой вымышленными. Это привилегия игрового кино.

Документальное и игровое кино — это способ рассказывать истории. Бывает, что в какой-то период времени я выпускаю больше документальных фильмов, а в какой-то — меньше.

— Сложно ли отключить в себе режиссера игрового кино и переключиться на документалиста?

— Нет, не сложно. Режиссура — это образ мышления. Это умение наблюдать. Вопрос в том, как наблюдать. Режиссер-документалист должен уметь наблюдать и оттачивать остроту своего видения именно в процессе наблюдения. Режиссер игрового кино должен уметь делать всё то же самое, но при этом еще и воссоздать увиденное, сделать так, чтобы его проект, его наблюдение выглядели достоверно. Когда зрители смотрят на экран и говорят: «Там есть жизнь» или «Это как в жизни» — это становится комплиментом режиссеру игрового кино, поскольку свидетельствует о его умении реконструировать реальность.

— Ваша новая картина получила название Тиха повінь. В фильме мы видим невероятные пейзажи Днестра и здешней сельской местности. Однако события разворачиваются вокруг религиозной общины и того, как она трансформируется во время войны. И здесь возникает вопрос: почему именно такое название?

— Я бы здесь внес уточнение: все события разворачиваются вокруг земли, где живут граждане Украины, и отчасти отражают эволюцию сообщества. Это путешествие во времени. Находясь в настоящем, мы с помощью фильма воспринимаем события прошлого, имея перед глазами события настоящего.

Эта община живет на берегу Днестра, там, где проходила линия боевых действий Первой и Второй мировых войн. Они до сих пор находят отголоски войны. Их голоса — это голоса тех детей, которые находили эти отголоски (старые снаряды — nv.ua) и проживали всё это. И по сей день они могут найти подобное у себя в огороде после разлива реки. Природа здесь выступает как тихая стихия, наблюдающая за всем происходящим. Поэтому Тиха повінь — это своего рода следствие того, как природа проходит слоями сквозь нашу землю, а войны на ней остаются словно рубцы. Это тихое наблюдение за тем, как природа перепахивает наш жизненный опыт. Это история о памяти, о людях, которые сейчас защищают то понятие, которое мы называем домом.

Кадр из фильма / Фото: Предоставлено командой

Вторая часть фильма — это когда мы приходим к военным на ужин. И тут им вдруг — раз в пару месяцев — приходит хлеб из дома; возникают воспоминания о детстве, о доме. То, что они защищают, называют большим домом. Это становится мощной метафорой. Это своего рода диагональ между самой спокойной точкой в стране и самой горячей.

— Фильм начинается с закадровых рассказов пожилых людей о последствиях наводнений, случавшихся в регионе в разные годы, и — что еще важнее — о последствиях войны. В эпилоге мы слышим детей с востока, рассказывающих о своем опыте, и видим, как сотрудники ГСЧС разминируют территории. Как зрительница, я усмотрела в этом определенную историческую цикличность и поняла, что нам как обществу предстоит еще очень долго жить с последствиями войны. Это было сделано намеренно или же история сложилась органично?

— Вы абсолютно точно и четко уловили замысел. Приятно, что это понятно. Мы начинали эту историю, уже имея пролог. Я понимал, что мы будем слышать голоса тех поколений, которые либо пережили войну, либо помнят ее. Это была одна из первых зацепок. Помню, когда мы туда ездили, там сидели двое мужчин: одному за 70, другому — за 60. Они начали вспоминать, где и как погибли на войне их родственники, как находили шрапнель (артиллерийские снаряды — nv.ua). Это был один из тех элементов, которые оставались неизменными с самого начала истории.

Найти такие же голоса на деоккупированных территориях было лишь вопросом времени. Эта последняя новелла как раз и демонстрирует масштаб трагедии и её последствий, ведь на освобожденных землях ещё не всё разминировано. Эта часть фильма показывает, какие вызовы остаются и какую титаническую работу по разминированию выполняет ГСЧС. Благодарю Главное управление ГСЧС за возможность проводить съемки в Донецкой, Харьковской и Запорожской областях. Но это лишь малая часть тех вызовов, которые нас ожидают.

Фото: Предоставлено командой

— В фильме чередуются несколько рассказов об общине. Сначала говорят местные жители, не принадлежащие к этому сообществу, затем мы слышим самих его представителей, делящихся своими взглядами на мир, религию и войну, а позже военные из этих сел рассказывают сослуживцам о членах общины. Почему выбрана именно такая последовательность? И почему, например, не дать слово в первую очередь самим представителям общины?

Это часть сторителлинга и определенного повествования. В фильме мы подбираемся [к общине] издалека. Сначала мы смотрим на них со стороны, и лишь потом нас подпускают, и только тогда мы вместе ужинаем [с военными]. Это часть концепции сближения. Поэтому сначала об общине говорят те, кто живет рядом, а уже потом мы предоставляем слово самим представителям общины.

Затрагиваются социокультурные вопросы, показаны разногласия между жителями одного и того же поселка, разделенными по религиозным взглядам. Поэтому начинали издалека, а затем сближались и становились ближе друг к другу.

— В фильме мы слышим рассказ о месте женщины в этом сообществе. В одном из интервью вы выражаете надежду на то, что роль женщины со временем изменится. И мой вопрос заключается в следующем: было ли это включено намеренно, чтобы показать недостаток этой общины, или же это было просто органичной частью разговора?

— Я бы не сказал, что это недостаток; в какой-то мере это трагедия женщин, которые там рождаются. У них нет того, что мы называем выбором, а если он и есть, то минимальный.

Мы четыре года активно снимали и пытались выяснить, есть ли в общине кто-то, кто получил высшее образование. Как оказалось, таких нет. Позже мы выяснили, что девушки задерживаются в учебных заведениях немного дольше, чем юноши. Но примерно 95% заканчивают только девятый класс. Мало кто идет в старшую школу. После школы — всё. Некоторые девушки все же поступали в техникумы или колледжи — например, учиться на швею.

Мне было интересно, есть ли среди девушек те, кто стремился получить высшее образование. Оказалось, что таких историй практически нет. Я нашел несколько девушек, покинувших общину. Самое трагичное, что когда дело доходило до интервью или просто желания познакомиться, они говорили: «Я не хочу. Семья и так от меня отвернулась; если я сейчас появлюсь в кадре или выйдет интервью со мной, это окончательно разорвет связь».

Представьте себе, сколько людей любят их в детстве. Каким бы ни было это детство — пусть даже, возможно, трудным, — но именно родители и окружающие формируют наш характер, наш эмоциональный спектр. И вот все эти люди могут в один момент, за очень короткий промежуток времени, отвернуться. Это же трагедия.

Поэтому выбор обычно очень прост: все они остаются там. От тех, кто пытается социализироваться, отворачиваются. Община с ними не общается, хотя родители могут продолжать поддерживать связь. Но стоит кому-то рассказать что-то лишнее — и происходит радикальный разрыв отношений с самыми близкими людьми. Как говорит один военный в фильме: «Я не могу понять, хорошо это или плохо», а другой отвечает: «Это незавидная участь».

Как рассказывал Андрей (один из героев фильма, работавший фельдшером в селе, где проживает эта религиозная община — nv.ua), их наконец обязали рожать не дома. Теперь они пользуются медицинскими услугами. До 2000-х годов в общине была высокая смертность рожениц и младенцев. Сейчас женщины ездят рожать в Ивано-Франковск, Тернополь или Черновцы. Это позитивный сдвиг. Они предпринимают определенные шаги к социализации и отходят от тотальной радикализации. Однако что касается прав [женщин], то, к большому сожалению, статистика весьма печальна.

Произойдут ли перемены? Не знаю. Хотелось бы верить, что, возможно, эта картина привлечет внимание и ситуация изменится. Ведь они пользуются соцсетями. Когда я только познакомился с общиной, телефон был только у старосты. Сейчас же, прошу прощения, телефон есть в каждой семье. Для меня это тоже своего рода полумера. Тогда уж социализируйтесь полностью. Возьмите пример с амишей (меннонитское течение анабаптистского происхождения — nv.ua). У них есть «социальный год», когда членам общины позволяют окунуться в светскую жизнь, попробовать всё, что хочется: травку, дискотеки, наркотики. Тогда ты понимаешь, от чего отказываешься и что ценного есть в жизни общины. И вот тогда это — осознанный выбор.

Об этом, кстати, говорил Павликовский в своем фильме «Ида»: нужно понимать, от чего отказываешься. Невозможно не попробовать. В этом плане (имеются в виду телефон и социальные сети — nv.ua) я тоже вижу эволюцию. Когда я только познакомился с общиной, на всех был один телефон. Когда начинали снимать, уже понимали, что телефоны дома есть. Потом во время съемок заметили, что дети прячут телефоны. Ну серьезно. Во время съемок получил кучу запросов в Instagram от скрытых аккаунтов.

Самый показательный пример: состоялась национальная премьера на фестивале Docudays. В СМИ уже распространялись кадры из фильма, на одном из них — парень на лошади. В какой-то момент у меня на странице появился комментарий: «Это я на фото, эта лошадь сейчас у моего папы. Помню, как вы снимали это в 2021-м или 20-м году. Где можно посмотреть фильм?» В принципе, телефоны у них есть. Доступ к информации есть.

Кадр, о котором говорит режиссёр / Фото: Предоставлено командой

Главное — это стремление к переменам, желание получить больше, чем есть сейчас. Уверен, что там немало талантливых, одаренных людей, которые хотят чего-то иного — не просто строить что-то из камня. Если ситуация изменится, не вижу в этом ничего плохого. Если кто-то через 10 лет скажет: «Знаете, после вашего фильма я решила поступить в университет» — это будет примером импульса к переменам; а мы эти перемены фиксировали. Те, кто не меняется, не эволюционирует. Мне кажется, это единственный верный путь.

— Важным нарративом фильма является трансформация сообщества: от пацифистов — к людям, готовым хотя бы частично поддерживать армию. В своих интервью вы всегда подчеркиваете, что даже если человек не интересуется глобальными процессами, они так или иначе на него влияют. У фильма «Тихое наводнение» долгая фестивальная история в Европе. И у меня возникает вопрос: считывает ли европейский зритель эту трансформацию, или же она всё-таки ближе зрителю украинскому?

— Скажу так: один из главных выводов после просмотра нашего фильма — это то, что пацифизма в Украине не существует. Если подытожить кратко. Мы использовали слово «пацифистский», когда нужно было описать взгляды этих людей, и это слово подходило лучше всего.

Что касается реакции за рубежом, то могу судить лишь по профессиональным отзывам кинокритиков и крупных изданий. В принципе, им понятно, почему пацифизм как таковой у нас не прижился.

— А повлияло ли это как-то на зарубежного зрителя?

— Честно говоря, не знаю. Мне вообще кажется, что кино не может оказать такого влияния, чтобы кто-то изменил свои взгляды. Оно может шокировать, в чем-то убедить. Но репортажи и новостные сюжеты уже делают свое информационное дело.

Кино — это лишь способ изменить угол зрения на реальность. Ведь войну нельзя назвать просто проблемой. Это катастрофа, и это наша реальность. Поэтому да — это иной взгляд на реальность, в которой мы живем. И поэтому этот голос тоже звучит в хоре сотен голосов украинских документалистов.

Фильм вызвал широкий резонанс на фестивалях. Полноценный кинопрокат состоялся в четырех странах: Германии, Нидерландах, Дании и Украине. Планируется выход еще примерно в пяти-шести странах. Для документального кино попасть в прокат — довольно редкое явление. Эту историю тоже услышат и увидят, и поймут, что пацифизм, вероятно, не приживается в стране, где идет война. Это серьезный спойлер для множества людей, собирающихся посмотреть этот фильм.

— Каковы ваши ожидания от украинского проката вашего фильма?

— То, что мы делаем, выглядит так, будто мы у подножия горы разбиваем большие палатки и созываем всех, а подножие это называется Везувий, и, по прогнозам, он вот-вот должен извергнуться.

Это серьезный вызов, сопряженный с множеством неизвестных факторов. Из-за обстрелов и отключений электричества работа кинотеатров ухудшилась, а количество сеансов было сокращено. Дальнейший перенос релиза картины не имеет смысла.

Мы не целимся в многомиллионную аудиторию, которая скажет: «Ой, мы ждем, что это будет на уровне с Дюной». Это несопоставимые масштабы, и, скорее всего, наша аудитория невелика. Особенно та ее часть, которая любит смотреть документальное кино.

Конечно, есть много людей, которым нравится моя предыдущая картина, и они хотят посмотреть, что я сделал в документальном кино. Я буду благодарен всем зрителям, которые придут, откуда бы они ни были: будь то поклонники предыдущих фильмов или те, кто просто узнал об этой ленте.

Это вызов со множеством неизвестных. Чего ожидать? Того, что это просто произойдет. И это уже вселяет надежду. Наш фильм довольно короткий — всего 85 минут экранного времени плюс немного титров. Велика вероятность, что вы досмотрите его до конца и гребаная русня не помешает вам это сделать. Если, конечно, вы захотите открыть для себя Украину с другой стороны.

Мне кажется, что и Красна Маланка (документальный фильм Дмитрия Сухолиткого-Собчука), и Тиха повінь — это исследование тех уголков нашей страны, где мне через призму малых общин хотелось увидеть часть нашего общества и обобщить черты, присущие нам как сообществу. То, что может быть свойственно всем нам, нашей идентичности. Вы узнаете нечто очень интересное о нашей стране, и это, возможно, вас удивит.

Фото: Предоставлено командой

— Каким вы видите украинский кинематограф сегодня? Каковы его главные достоинства и недостатки? Некоторые говорят, что у нас улучшилось документальное кино. Каково ваше мнение на этот счет?

— Не знаю, когда у украинского кинематографа были преимущества. В документальном кино мы всегда были на хорошем уровне.

Значительная часть зрителей открывает для себя документальное кино благодаря масштабным тектоническим и политическим событиям — таким как Революция Достоинства, Оранжевая революция или война. Количество документальных проектов возросло, однако документалисты существовали всегда. Внутри профессионального сообщества мы прекрасно понимали, кто, почему и как создает эти работы. На фоне активных боевых действий появилось множество репортажей, журналистских расследований и документальных фильмов, созданных авторами с опытом репортажной съемки. Всё это существенно дополнило общую картину.

Документальное кино меньше всего зависит от крупного финансирования. Оно продолжало развиваться независимо от наличия государственных дотаций и внутреннего финансирования.

Игровое кино зависит от системной государственной поддержки. Говоря об увеличении количества игровых картин, следует отметить, что это возможно только при государственной поддержке.

На примере своей компании я призываю искать различные способы и стратегии создания игрового кино, при которых государственная поддержка была бы лишь одной из опций. Если продакшены полагаются исключительно на господдержку, то она может быть заморожена в силу объективных причин. Мы понимаем, что на первом месте сейчас армия, а на втором — медицина, восстановление, реабилитация, образование и так далее. Дотации на культуру могут быть приостановлены. Что делать дальше? Какие стратегии применять? Я предлагаю продюсерам, продакшенам и режиссерам искать различные стратегии.

Замечательно, что у нас появилась инициатива «Тысяча весен». Надеюсь, в ближайшее время мы увидим некоторые проекты-победители, находившиеся на более поздней стадии. Теперь нужно, чтобы все прошли эти процедуры, получили средства и запустили производство.

И на всё это тоже нужно время. Не будем забывать, что у игрового кино более длительный цикл создания, а также более отдаленная перспектива выхода на фестивали и в широкий прокат — это долгий путь. Поэтому можно сказать, что основные результаты проектов, запущенных в 2026 году, появятся где-то в 2029-м. В связи с этим создателей игрового кино можно назвать, я бы сказал, представителями Красной книги.

И если существуют способы найти иную модель финансирования игрового фильма, то нужно ею воспользоваться и двигаться в этом направлении, чтобы создавать игровое кино, ведь оно в наибольшей степени зависит от финансов.