Поворот судьбы

Поворот судьбы

КУБАНЬ, СТАНИЦА ДИНСКАЯ, 1916 ГОД

Двор Блохиных был одним из самых богатых в станице Динской. И это не просто слова — любой, кто проходил мимо их усадьбы, невольно замедлял шаг и смотрел с уважением. Не хата саманная, в которых жили многие в то время, а самая настоящая изба из сруба, с высоким крыльцом под тесовой крышей и тремя комнатами. Крепкая, основательная, построенная на века — как и всё, что делал Исай Блохин.

Во дворе стояли амбары, полные пшеницы, сараи, конюшня с тремя лошадьми, и птичник, откуда по утрам доносилось такое разноголосое кудахтанье, что хоть уши затыкай. Животины был полон двор — коровы, овцы, свиньи, а уж птицы — кур, уток и гусей — и вовсе было не счесть. Земли десять десятин собственной, да ещё арендованной под пшеницу, картофель и подсолнухи, которые по осени стояли стеной, упираясь золотыми шапками в небо.

Но главным богатством Исая Блохина была его семья. Десять детей народила ему Акулина, жена любимая, подруга верная, да хозяйка умелая. И сыновья, и дочка Блохиных на радость ладными да работящими росли. Казалось, впереди их ждали только счастье и достаток.

— Мама, а правда, что наш дед был казаком-пластуном? — спрашивал старший сын Никифор, помогая матери раскидывать солому в хлеву. Ему было четырнадцать, и он уже вовсю работал наравне со взрослыми, гордясь этим до невозможности.

Акулина улыбнулась, опираясь на вилы. Было видно, как устала она за день — руки в мозолях, спина не разгибается, но глаза её, смотревшие на сына, светились нежностью.

— Правда, сынок. Он самому атаману служил, в турецкую войну ходил. Смелый был казак, храбрый. И вы такими же будьте — смелыми да честными. Каждый из вас пойдёт своей дорогой, но вы будете возвращаться к своим истокам. А мы с батюшкой, когда на то время придёт, привечать вас будем с радушием и детушек ваших пестовать.

— Ой, мама! Нас же десять детей! — Никифор улыбнулся, глядя на мать. — А ежели каждый из нас по десятку родит, у тебя будет аж… Сколько ж это будет?

Он задумался, смешно наморщив нос, а его старший брат Григорий, рослый, широкоплечий парень, который был уже год как женат и жил отдельно, подошёл сзади да отвесил ему легонький подзатыльник.

— Сотня это будет, Никишка. А посчитать не можешь от того, что вот уж вторую неделю занятия у Прохора Савельевича прогуливаешь. Встретил я его давеча — спрашивал, где это наш Никифор запропастился.

Мать нахмурилась, глядя на Никифора, а тот на старшего брата зыркнул и глаза опустил.

— Я не прогуливаю, — пробурчал он. — Я помогаю. Вон, батя сказал, что подсолнухи надо срезать.

— Подсолнухи подсолнухами, а грамота всему голова, — строго сказала Акулина. — Не то вырастешь, как дед твой, который ни читать, ни писать не умел, только крестик ставил.

— Зато дед герой был! — вступился за деда Никифор.

— Герой, — согласилась мать. — Только герою тоже грамота не помешала бы. Всё, хватит лясы точить. Солому докидай да иди уроки делать.

Глядя, как сын, вздохнув, вернулся к работе, Акулина усмехнулась. Как бы дети не считали количество её будущих внуков, только их родится столько, сколько Богу будет угодно. А ещё… У них с Исаем не десять детей, а больше будет. Она ведь опять ждёт ребёнка! Только пока никому не говорит — срок маленький, боязно сглазить.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ЗИМА, КОТОРАЯ ВСЁ ИЗМЕНИЛА

В декабре 1916 года, когда морозы сковали реку и снег укрыл кубанскую станицу белым покрывалом, Акулина почувствовала, что пришло время рожать. Это были её одиннадцатые роды, и она, опытная мать, знала, что делать. Но что-то пошло не так.

Повитуха пришла быстро, но, взглянув на роженицу, покачала головой:

— Тяжело в этот раз будет, Акулина. Ребёнок идёт неправильно. Молись, милая, молись.

Три дня и три ночи мучилась Акулина. Крики её измученные были слышны даже в соседних дворах. Исай не отходил от дверей горницы, где кричала его жена. Он то садился на лавку, то вскакивал, то начинал ходить из угла в угол, сжимая руки так, что костяшки белели.

— Господи, — шептал он, — только бы выжила. Только бы выжила, а остальное всё… всё отдам.

Дети жались по углам, испуганные и притихшие. Пятнадцатилетняя Татьяна пыталась успокоить младших, но у самой руки тряслись, и голос срывался. Хуже всего было, что годовалый Ванечка всё канючил и маму звал. Тогда старшие братья сажали его на плечи и катали, стараясь отвлечь.

— Танечка, а мама не умрёт? — спрашивал семилетний Степка, теребя её за рукав.

— Не умрёт, — покачала головой Татьяна, хотя сама не верила своим словам. — Мама сильная. Она справится.

На четвёртый день, когда зимнее солнце только-только показалось над горизонтом, Акулина родила мальчика. Он был слабенький, но живой — тоненький писк раздался на весь дом, и все, кто слышал его, перекрестились. А вот мать…

— Исай! — позвала повитуха, и в голосе её было столько горя, что Исай понял всё без слов.

Он вбежал в комнату и увидел жену. Акулина лежала на кровати, бледная как снег за окном. Губы её шевелились, но звука не было.

— Акулинушка, родная моя… — Исай упал на колени перед кроватью, сжимая её безжизненную руку. — Не оставляй меня, слышишь? Не оставляй! Как же я без тебя? Как дети без тебя?

Но Акулина уже не слышала. А младенец заплакал, почувствовав, что материнское тепло ушло навсегда.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ПРОЩАНИЕ

Вся кубанская станица пришла проводить её в последний путь — уважали Акулину Блохину за доброту и трудолюбие, а ещё за то, что она часто помогала бедным, никому не отказывала в куске хлеба или в крынке молока. Бабы плакали в голос, мужики стояли с суровыми лицами, а дети Блохиных, от старшего Григория до маленького Ванечки, держались за руки, будто боялись, что их растащат в разные стороны.

После похорон жизнь в доме Блохиных изменилась. Исай словно окаменел — работал с утра до ночи, но глаза его потухли. Он почти не разговаривал, только по делу, и по вечерам подолгу сидел у окна, глядя куда-то вдаль, за степь, где садилось солнце.

Дети старались как могли: Татьяна взяла на себя заботу о младенце, которого Александром нарекли, да помимо него ещё был годовалый Ванечка. Старшие сыновья Блохиных, Григорий, Никифор и Пётр, работали в поле, средние помогали по дому своей старшей сестре.

Но без матери дом словно осиротел. Не было больше песен за столом, не было ласковых слов перед сном, не было того тепла, которое даёт только материнская любовь.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: НОВАЯ НАДЕЖДА

Прошло два года.

В стране бушевала революция, потом началась Гражданская война. На Кубани было неспокойно — то красные, то белые в станицу заходили, то банды разные, образованные из беглых да преступников. Станица Динская была из тех населённых пунктов, которая крутилась в центре этих событий. Но всё же Исай и его дети держались дальше от революции и сложного выбора за кого надо поднимать своё оружие. Его дело — это земля, дети, дом и хозяйство.

Только видел Исай, как тяжело было его дочери Татьяне, которая тащила на себе домашнее хозяйство и маленьких детишек. Да ещё за сорванцами-мальчишками глядела. Ей бы замуж скоро, а не сопли Ваньке да Саньке подтирать…

Как-то вечером, когда дети уже спали, Исай сидел на крыльце и смотрел на звёзды. Татьяна вышла, укутавшись в шаль. Детскиетовары

— Батя, ты чего не спишь?

— Думаю, дочка.

— О чём?

Он помолчал, потом ответил:

— О тебе. Ты у меня красавица, хозяйка. И вроде со всем справляешься, но скоро придет пора выходить тебе замуж.

— Покуда Саньку и Ваньку на ноги не поставлю — замуж не пойду, — возразила семнадцатилетняя девушка.

— В том-то и дело! Негоже так, чтобы ты свои девичьи годы на сопливых братьев тратила. Да и помощь тебе нужна. Такую ораву мужиков надо накормить, обстирать. Хозяйка еще одна в доме требуется.

Татьяна молчала. Она понимала отца. Понимала, что как бы он ни любил Акулину, а жизнь идёт дальше. Дети разлетятся, как птенцы из гнезда, а хочется, чтобы рядом была та, кто разделит радость от появления внуков, посидит за почётным столом на свадьбах, да материнское благословение даст детям. И она знала, что отец недавно стал ходить к одной вдове Екатерине, чей муж погиб в Первой Мировой, оставив её с тремя дочками на руках.

— Ты Катерину в дом привести хочешь? — спросила она тихо.

Исай молчал. Он не знал, как дальше говорить с дочкой, а она сама продолжила:

— Думаю, мы поладим, если она изводить нас не будет. И дочек её примем как сестер своих.

Татьяна встала и пошла в дом, где послышались голоса Вани и Саши, которые уже проснулись. А Исай вздохнул. Может, подумают они, что забыл он Акулину. Но это не так. Разве возможно забыть ту, которая дарила ему счастье все эти годы и была матерью его одиннадцати детей? Только вот для дочери его женитьба на Катерине на пользу пойдет. Шутка ли — она так горбатится по дому!

ГЛАВА ПЯТАЯ: НОВАЯ ХОЗЯЙКА

Вошла Екатерина в дом Исая с дочками — Настей двенадцати лет, средней Любой десяти лет, и младшей Верой семи лет от роду. Возраст у неё был уже не девичий, тридцать три года, но выглядела она моложаво: русая коса, зелёные глаза, румянец на щеках и очаровательные ямочки, когда она улыбалась.

И кто бы что ни говорил, кто бы ни сплетничал, но по любви она замуж за него пошла, а не только из-за достатка. А ещё — она дала слово всем детям Исая, что обижать их попусту не будет, но при этом будет справедливо наказывать за проделки, и что отныне не станет делить детей Акулины и своих дочек на родных и чужих.

Первое время было трудно. Дети тосковали по матери и ревновали отца к новой жене.

— Зачем она нам? — ворчал Пётр, средний сын. — У нас мамка уже была.

— Была, — соглашался Исай. — И будет в наших сердцах. И Катерина не заменит её, она просто будет рядом с нами, потому что нам сейчас не хватает крепкой хозяйской руки женщины. А ей не хватает мужского плеча. Когда семьями и домами обзаведетесь, вы поймете, о чем я вам сейчас толкую.

Катерина была умной женщиной — она не пыталась заменить Акулину, не заставляла детей называть её мамой, и при возможности прикрывала «проделки» детей перед Исаем. А ещё она регулярно наведывалась к захоронению Акулины в поминальные дни, ухаживала за могилой и раздавала выпечку в родительские субботы, за что заслужила уважение от всех младших Блохиных.

Постепенно дети привыкли. Катерина оказалась хозяйкой умелой, с таким большим хозяйством и детьми справлялась не хуже Акулины. Она и коров доила, и хлеб пекла, и с детьми занималась. Своих дочерей не выделяла, и на чужих попусту не кричала. С появлением Екатерины и её дочерей словно большая тяжесть с плеч Татьяны ушла.

Думали все, что впереди будет спокойная жизнь, но этого не случилось…

ГЛАВА ШЕСТАЯ: НОЧЬ, КОТОРУЮ НЕ ЗАБЫТЬ

Гражданская война шла полным ходом. Но страшнее всего были банды, которые рыскали по Кубани, грабили и бесчинствовали. Особенно лютовали отряды под предводительством бывших казаков, которые не признавали ни красных, ни белых, а жили по своему разумению.

Исай старался защитить семью. Он организовал в станице что-то вроде самообороны — мужики по очереди дежурили, охраняли дома. Но силы были неравны…

Беда случилась в феврале 1921 года.

В ту ночь Исай вернулся домой поздно, так как был на сходе в станичном правлении. Катерина ждала его, не ложилась спать, хотя всех детей отправила по своим кроватям. Она же всегда дожидалась супруга, успокаивала словом ласковым и подавала на стол горячий ужин. Вот и в тот поздний вечер она суетилась.

— Что решили? — спросила она, ставя на стол чугунок с кубанским борщом, от которого шёл пар и пахло так, что у Исая заурчало в животе.

— Ничего не решили, — устало ответил Исай, садясь за стол. — Красные уходят, белые наступают. Белые уходят — красные заходят, а банды ни тех, ни других не боятся. Уже слыхали, что в соседней станице бесчинства творят. А кто нас защитит, окромя нас самих? Река застыла, им по ней переправиться и налет устроить, а потом так же скрыться — ничего не стоит.

— Господи, — перекрестилась Катерина. — Когда это кончится?

— Не знаю, — Исай взял ложку, но есть не стал. — Ты лучше послушай, Катерина: если что случится — бери детей и беги. Слышишь? Не оставайся здесь. У меня есть сестра двоюродная…

— Куда бежать-то? — Катерина села напротив мужа, в глазах её был страх. — Кругом война. Да и родители у меня тут, родные… Как же брошу я их? А с детишками куда? Ладно, твои старшие, уже выросли. Гришка тот и вовсе женат, своей семьёй живёт. Никифор уже невесту присмотрел, остальные тоже уже своим умом живут. Да и мои дочки не махонькие. Я за Татьяну переживаю… Ей двадцать лет, замуж ещё не торопится… Как бы беды с ней не сотворили… Я своих дочерей люблю, но признаю, что не так они красивы и статны, как Танечка. Ты понимаешь, о чём я тебе толкую.

Катерина хотела что-то сказать, но в этот момент во дворе раздался шум. Собаки залаяли злобно, захлёбываясь, а потом раздался выстрел, резкий, как удар хлыста и собака заскулила. Послышались голоса и свисты.

Исай вскочил и схватил ружьё, висевшее на стене.

— Катерина, буди детей! Быстро!

В дом уже ломились. Исай выскочил в сени, хотел было в окошко выстрелить, чтобы привлечь станичных мужиков, как договаривались, но курок заклинило. Тогда он покрылся липким потом от страха…

— Кто такие? Что вам надо? — закричал он.

— Открывай, хозяин! — раздался грубый голос.

— Что надо? — повторил Исай.

— Надо бы поделиться добром с честными и уважаемыми людьми, которые, в отличие от вас, свою правду отстаивают, пока вы тут жируете.

Исай понял — это конец. Человек тридцать вооружённых прибыло со стороны реки. А он с сыновьями, да с ружьём, которое заклинило, ничего не сделает.

Он пытался сопротивляться, но… Ворвавшиеся в дом люди махали нагайками. Исай упал бездыханным, а в то же время его сыновья еще оказывали сопротивление, да на помощь прибежали станичники, но силы были неравны.

Поняв, что могут добраться и до красавицы Татьяны, Катерина смогла сделать так, чтобы она и ее дочки покинули двор, не попавшись им на глаза. С ними же были и двое младших братьев — шестилетний Иван и пятилетний Александр. Татьяна, схватив мальчиков за руки, выскользнула через заднюю калитку и, пригибаясь, побежала к оврагу, чтобы там спрятаться, а дочки Катерины побежали остальных звать на помощь, пока парни Блохины и соседи пытались оказать сопротивление.

Ей хотелось кричать, вопить, но она боялась произнести хоть звук… Иначе с ней бы худое что-то сделали. Мальчики прижимались к ней, и она обнимала их, закрывая им уши руками, чтобы они не слышали криков от дома.

Когда всё кончилось, Исай уже не дышал, да и братья Татьяны были в плохом состоянии. Пришлые обыскали дом, забрали всё ценное, угнали лошадей и подожгли амбары. Дом Блохиных сгорел, его не успели потушить.

Наутро, когда Катерина и Татьяна встретились, они обе рыдали. У них теперь ничего не осталось. Но самое главное — не было Исая… Главы большой осиротевшей семьи и любимого мужа и отца. А другие парни из семейства были разнесены по домам, где им оказывали помощь.

— Что же нам теперь делать? — прошептала Татьяна, вытирая слёзы.

— Жить, — твёрдо сказала Катерина, хотя голос её дрожал. — Ради детей. Ради него.

Вот тогда они и приняли решение разойтись по родственникам. Татьяна же, взяв в охапку шестилетнего Ванечку и пятилетнего Сашу, отправилась в дальний путь под Царицыно. Туда, где жила её двоюродная тётка.

АЛЕКСАНДР БЛОХИН ПОМНИЛ СВОЁ ДЕТСТВО

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ДОРОГА В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Александр Блохин помнил своё детство, несмотря на то, что закончилось оно в пять лет. Помнил, как пахло дымом в ту страшную ночь, когда не стало отца. Горько, удушливо, так, что и через много лет этот запах заставлял его вздрагивать. Помнил долгую дорогу под Царицыно, голод и холод, от которых немели пальцы и стучали зубы. Но помнил он и другое: как Татьяна защищала его и брата Ивана, как учила верить в лучшее, даже когда вокруг всё рушилось.

Дорога та врезалась в память отдельными картинами. Вот Ваня, шестилетний, спотыкается о мёрзлую колею и начинает плакать, а сестра опускается перед ним на колени прямо в снег, вытирает ему слёзы ледяными пальцами и говорит:

— Ну чего ты, чего? Ванюшка, солнышко, погляди-ка — вон птица полетела. Видишь? Она домой летит. И мы с тобой домой идём. Только дом наш теперь в другом месте будет. Но будет, слышишь? Обязательно будет.

Добирались они долго на подводах, куда их подсаживали сердобольные мужики, пешком, по морозу, через станицы, где было так же неспокойно, как и у них. Ночевали в чужих хатах и избах, куда их пускали из жалости. И всю дорогу Татьяна не давала мальчикам падать духом — то сказку расскажет, то песню тихонько затянет.

Добрались они до дальней родственницы аж недели через две.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ: ТЁТЯ АГРАФЕНА

Изба Аграфены Петровны была крепкая, хоть и не такая большая, как отцовский дом: две комнаты, сени, печь. Увидев троих путников, хозяйка не сразу их узнала.

— Тётя Аграфена, пустите? — услышала она уставший девичий голос.

— Не признаю вас никак. Кто такие будете?

— Мы дети Исая Блохина. Татьяной меня звать. Вы не помните меня? А я вас помню, мы еще при жизни мамы с вами виделись. Вы на свадьбу к моему старшему брату Грише приезжали…

— Ой, как же ты выросла! — Ахнула Аграфена Петровна. — Сослепу и не узнать. А это кто?

— А это Ванюшка и Санька со мной, — тут девушка зарыдала и упала прямо в снег, словно обессилев.

Ведро, которое женщина держала в руках, выскользнуло и звякнуло о ступеньку. Аграфена Петровна, забыв про него, бросилась к ним.

— Девочка! Да что ж такое? Ты чего рыдать удумала? В избу, проходите в избу! Вы что ж, горемычные, в такую даль отправились по такому холоду? Пойдем в избу, расскажешь всё!

Татьяна отогрелась, а пока растирала ноги мальчишкам, рассказывала сквозь слезы про то, как мачеха Катерина вытолкала её из дома с другой стороны через окно, как бежали они и прятались в овраге, как отца нагайками бандиты забили и братья едва живые остались.

— Ох, детки, детки, — заплакала Аграфена. — Акулинушка-то, мать ваша, Царствие ей Небесное… Красавица была, хозяйка какая… И Исай… Ох, горе-то, горе! Правильно сделала, Танюшка, что ко мне решила податься. Родственники имеются в станице, но вас много в семье, всех не приютишь. А у меня местечко есть. Мой сынок, Колька, на заработках, я тут одна кукую. Найдется для вас угол. Проживём как-нибудь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: НЕПРОШЕНЫЕ ГОСТИ

Первые дни Аграфена Петровна всё плакала, вспоминала Исая и его первую жену, расспрашивала Татьяну про станицу, про то, кто как погиб, кто остался. Причитала по Акулине, вспоминала, как та когда-то присылала ей с оказией деньги и муку, когда Аграфена сама бедовала. Говорила:

— Золотая была женщина. Светлая. И ты, Танюшка, в неё пошла. Вон, смотри, какая — не сломалась, братьев сохранила. Мать бы тобой гордилась.

И Татьяна, слыша это, немного оттаивала. Ей казалось, что есть на свете место, где их приняли, где можно перевести дух, где она снова может быть не только старшей в семье, но и просто девушкой, которой всего двадцать лет. С рвением и усердием она помогала Аграфене по дому и по двору, ибо в праздности жить не привычна была.

Но шли недели, и что-то стало меняться.

Сначала незаметно. Аграфена всё чаще замолкала за столом, глядя, как Ваня тянется за вторым куском хлеба. Всё чаще вздыхала, пересчитывая по вечерам остатки муки в закроме. Всё дольше стояла у окна, глядя куда-то вдаль, и лицо у неё делалось каменным.

Как-то утром, дело было уже к весне, Аграфена Петровна сказала, не глядя ни на кого:

— Танюшка, ты бы это… поспрошала бы в селе, нет ли где работы. Ну, там, подённо кому помочь, огород вскопать, постирать…

— Так я ж у соседки в няньках, там трое ребятишек…

Это было правдой — через две недели после прибытия сюда Татьяна стала приглядывать за соседскими ребятами и ей за это платили зерном, мукой или молоком из-под коровы, которой у Аграфены не было.

— Маловато оплаты будет. Надо найти такую работу, чтобы не только на еду хватало, но и на одежку детям.

Она говорила и говорила, а Татьяна слушала и понимала, что Аграфена права.

— Я поняла, тётя, вы не переживайте, я найду другую работу. И за харчи ваши отработаю, и за приют. Не думайте, что мы нахлебники. Просто мы недавно тут, я еще не освоилась, окромя соседей никого не знаю. Предложили в няньках быть — вот и согласилась.

Аграфена Петровна обернулась. В глазах у неё было что-то виноватое, и Татьяна это видела, но не осуждала. Не имела права осуждать.

— Танюшка, — произнесла Аграфена, — ты не серчай на меня. Я ведь как лучше хочу. И вам, и себе. Мы люди простые, как есть, так и говорим.

— Я не серчаю, тётенька, — ответила Татьяна, и это было правдой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: ТРУД И НАДЕЖДА

С этого дня началась для Татьяны другая жизнь. Перестала она за еду за соседскими детьми приглядывать, а ходила в богатые дома белье стирать, потолки белить, хлева чистить и огород копать. А по выходным на ярмарке торговала за копейки. Но главное, что копейки были, были сыты и Ваня с Санькой.

Иногда, по вечерам, когда мальчики уже спали, она садилась у окна и думала о матери. Вспоминала, как Акулина укладывала её, маленькую, в постель, как пела над ней, как гладила по голове. И тогда Татьяна, стиснув зубы, говорила себе: значит, и я так смогу. Значит, и я им мать заменю.

Прошло два года.

Очень сложное то время было, голодное в Поволжье и на Кубани. И работать приходилось с утроенной силой, только уже не за деньги, а за кусок хлеба. Но с братьями и Аграфеной они выжили, выстояли.

Дважды приезжал сын Аграфены, но надолго не задерживался и отправлялся обратно на Урал, где работал и жил своей жизнью.

Татьяне было уже двадцать два года, а замуж она и не думала выходить. Кто ж её с двумя братьями возьмет? А без них она свою семью не создаст.

Только вот нашелся тот, кого не испугали два «лишних рта», как говорила Аграфена Петровна, когда кручинилась по поводу того, что у Тани «молодость проходит.»

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: АЛЕКСЕЙ

Алексей работал с ранних лет пастухом, потом на мельнице трудился, а после у местного мастера по дереву за прилавком стоял. Был он из тех немногих, кто в лихое время умудрился сохранить и голову на плечах, и доброту в сердце. С Татьяной он познакомился на рынке, когда она продавала шерсть Кузьминых, стоя весь день за булку хлеба.

А он продавал хозяйские ложки-поварешки из дерева.

Там, на ярмарке они и познакомились. В тот же день он позвал её погулять, а Таня взяла, да согласилась.

Они общались, гуляли, она рассказала о своей непростой судьбе. Как матушка в родах померла, как два брата с малых лет на её руках растут, как отец женился. И про ту страшную ночь, когда налетела банда, всё рассказала.

А он говорил о себе. О том, что тоже из многодетных, но самый младший из детей. Зная, что родительский дом достанется старшему брату, работает не покладая рук, чтобы не клянчить милостыню у родни.

Молодые люди тянулись друг к другу. И еще Татьяна чувствовала благодарность к Алексею за его заботу и внимательность, когда он спрашивал, как тетка живет, как Ваня и Саша, здоровы ли…

Алексей влюбился в неё, как говорится, по-настоящему, да и она за все лето, что они встречались, поняла, что Леша для неё больше, чем друг или знакомый. Что сердце её по нему тоскует, когда он не рядом, и все мысли у неё об этом парне.

Однажды вечером он, провожая её, произнес:

— Татьяна, выходи за меня замуж!

Хоть и ждала девушка этих слов, но сейчас испугалась. А что если… Если вдруг его не устроит её ответ?

— Леша… Я бы вышла за тебя замуж. И на край света за тобой бы пошла. Но я не одна.

— У тебя есть еще ухажер? — он отпрянул и с болью посмотрел на неё.

— Нет, что ты! Какой ухажер! — она поняла, что парень не так истолковал её слова. — Я про Ваню и Саню тебе говорю. Понимаешь, я не оставлю их. И если ты берешь в жены и меня, то и братьев моих принять должен.

— Как ты напугала меня, Таня! — он выдохнул с облегчением. — Неужто ты думаешь, что может быть иначе? Ваня и Саня, хоть и твои братья, но тебе как сыновья. И я понимаю, что, женившись на тебе, получаю в «приданое» и мальчишек. И меня это нисколько не пугает. Так ты выйдешь за меня?

Татьяна заплакала, а он подошел и обнял её.

— Я ответа не услышал, — прошептал Алексей.

— Я согласна, Лёша, согласна.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: НОВАЯ ЖИЗНЬ

Молодые решили после свадьбы уехать в соседнюю, Саратовскую губернию. Николай, сын Аграфены Петровны, должен был вскоре с будущей женой приехать к матери. А у Алексея и так полная изба народу. Вот родня и порешала — супруги переезжают в деревню под Саратовом и приглядывают за одиноким пожилым родственником, который остался один, ремонтируют его избу и строят там новую жизнь.

И молодых этот вариант устроил.

Так они оказались в новом месте, в деревеньке, где уже не звонили колокола в маленькой церкви, и где жизнь текла размеренно и буднично, приняв неизбежное, где люди так же восстанавливались после двух голодных лет учились жить заново.

Ваня и Саша жили с Татьяной и Алексеем, ходили в школу, помогали по хозяйству и играли с соседскими ребятами.

Один за другим родились у супругов трое детей. И Ваня с Сашей надышаться не могли на своих племянниц.

И там же, в селе, жила и росла девочка Зоя. Она была дочерью Евгении, врача, которую в селе уважали и к которой шли со всякой хворью.

ЗОЯ
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: МОСКВА, 1918 ГОД

В маленькой московской квартире, где жили Александр Васильевич и Евгения Фёдоровна Часовниковы, было тихо. Тишина эта была обманчивой, напряжённой, как перед грозой. Евгения сидела у окна и читала. Глазами пробегала по строчкам, но мысли были далеко, за пределами не только этой комнаты, но и квартиры, и всей Москвы. Она ждала мужа, чувствуя беспокойство.

Наконец она услышала, как поворачивается в дверях ключ.

— Саша! — она бросилась в прихожую, чтобы встретить супруга.

Александр вошёл и молодая женщина отшатнулась — вид у него был, словно у мученика. Боже, супругу всего тридцать два, но голова его уже наполовину поседела! А сейчас на лице и вовсе отразилось глубокое страдание.

— Саша… — повторила она тихо. — Что-то случилось?

Он прошёл, не снимая сапог, сел на стул и опустил голову. Плечи его поникли, и весь он казался меньше, старее, будто разом постарел на десяток лет.

— Давно уже случилось. Женя, с каждым днем все хуже и хуже… И тебе здесь оставаться нельзя.

— Почему? Ты что, хочешь, чтобы я уехала? А ты? — Евгения забеспокоилась, и голос её задрожал.

— Я офицер. Я присягал государю и от своих слов не откажусь, чего бы мне это ни стоило. Даже когда царя уже нет, я буду биться до конца, а вот ты… Я отвезу тебя к своей дальней родне, к сестре моей бабушки в Саратовскую губернию. Никому и в голову не придёт тебя там искать.

— Я не поеду без тебя! — Евгения сорвалась на крик. Крик этот был не злым, а отчаянным, как у раненой птицы.

— Нет, Женя! — произнес он тихо, но довольно сурово. — Ты моя жена. Ты подчинишься моему слову и поедешь. Ты должна сохранить нашего ребёнка, слышишь? Если ты тут останешься, то погубишь не только себя, но и невинное дитя. А если я останусь с вами… Рано или поздно всё равно до меня доберутся. Женя, послушай… Как всё утихнет — я тебя заберу!

— А если не утихнет? — Евгения смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. — Если это продлится ещё год, два, три?.. Не пойми что происходит в стране…

Александр молчал. Он не мог ответить на этот вопрос. Он вообще не знал, что будет завтра не только с ним, но и со всей страной. За окном опять хлопнул выстрел, где-то далеко, но от этого звука Евгения вздрогнула.

— Милая, я люблю тебя больше жизни. И именно поэтому я должен тебя спасти, даже если для этого придётся расстаться.

Евгения заплакала. Она плакала тихо, без всхлипов, слёзы просто текли по щекам, и она не вытирала их. Александр обнял её, прижал к себе, и так они стояли долго, не в силах оторваться друг от друга.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ: ДОРОГА В САРАТОВ

Поезд пришёл в Саратов на рассвете.

Александр нанял извозчика, и все вещи быстро погрузили в сани. Дорога шла через поля, ещё покрытые снегом, через перелески и маленькие деревеньки, где дымились трубы и лаяли собаки.

— Смотри, — сказал Александр, когда они въехали в очередную деревню. — Вот здесь тебе предстоит пожить, пока всё не утихнет.

Женя озиралась по сторонам. Деревня была небольшая, но зато посередине неё, среди деревянных изб, виднелся купол с крестом, и этот крест, простой и строгий, почему-то успокаивал.

— Тут церковь есть… — произнесла она.

— Конечно. Кстати, в этой церкви меня крестили. И сестра моей бабушки, Пелагея Спиридоновна, живёт рядом с церквушкой, ты там сможешь нашего ребёнка окрестить. А вот он, дом, глянь! Детскиетовары

Александр указал рукой на избу, возле которой росла береза, там же, у калитки, стояла пожилая женщина, закутанная в тёплый платок. Увидев сани, она замерла. А когда они остановились возле неё, пригляделась, да взмахнула руками.

— Сашенька! Ты ли это? Неужели ты приехал?

Александр спрыгнул с саней, подошёл к тётке и обнял:

— Здравствуй, бабушка Пелагея. Как здоровье твоё?

— Здравствуй, родной, — Пелагея Спиридоновна обняла его, потом отстранила и посмотрела на внучатого племянника, нахмурившись. — Моё-то здоровье по возрасту. А вот ты… Мы с тобой виделись пять лет назад, но тогда ты был бравым парнишкой, а теперь… Словно жизнь по тебе, как телега гружёная, проехалась.

— Время лихое сейчас, бабушка Пелагея. Ты в избу-то пустишь?

— Ой, что это я в самом деле? Проходите, проходите!

Она радушно впустила их в дом. Увидев, что Женя беременная, тут же засуетилась вокруг неё, протянула тёплые носки и велела надеть.

— Хоть и март, а всё равно снегу намело по самый пояс, и ветра какие шумят! Лучше ножки в тепле держи, так правильнее будет.

— Спасибо вам, — улыбнулась Женя и натянула носки на ноги.

Пелагея усадила гостей за стол, поставила чугунок с кашей и нарезала хлеб.

Евгения ела мало, так как у неё не было аппетита. Она смотрела на Александра, и в глазах её была боль. Она знала, что скоро муж уедет. Знала, и от этого кусок не лез в горло.

После ужина Пелагея отвела Евгению в маленькую комнатку с кроватью, сундуком и иконой, висевшей в углу на стене. Лампадка перед иконой горела ровным, тихим светом.

— Вот тут будете спать, уж разместитесь.

— Тем более, всего одну ночь вместе спать придётся, — прошептала Женя, и слёзы потекли по её лицу.

— Это почему же? — спросила хозяйка дома.

— Потому что Саша завтра уедет. Служба у него, бабушка Пелагея, — ответила молодая женщина и разрыдалась.

А Пелагея Спиридоновна присела рядом на кровать, прижала к себе Евгению и произнесла:

— Что поделать, девочка. Время такое сейчас. Я уж поняла, что неспроста вы ко мне явились. Значит, Саша решил тебя тут спрятать?

— Да, — кивнула Евгения. — Только вы не переживайте. Я не буду сидеть на вашей шее. Я окончила врачебное дело и работала в госпитале. А ещё я умею роды принимать и неплохо разбираюсь в травах.

— Ой, деточка! — Пелагея прижала её к себе снова. — Нам как раз врач нужен. Старый-то наш уж слепой совсем, ничего не видит. А ты молодая, говоришь, в госпитале работала и роды принимать умеешь… А это у нас самое главное.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ: ПОСЛЕДНЕЕ УТРО

Утром, чуть свет, Александр собрался в обратный путь, наняв извозчиком соседа Пелагеи. Евгения стояла на крыльце, закутавшись в шаль, и плакала. Морозный воздух щипал щёки, но она не чувствовала холода.

— Жень, прошу тебя… — умоляюще произнёс он.

— Ты запретил мне быть рядом с собой, а вот плакать ты мне не запретишь! Позволь спросить тебя, как же мне себя сдерживать?

— Ради ребёнка, Жень, ты должна быть сильной. И помни, что ты не барышня кисейная, а жена офицера! Будь мужественной, душа моя.

— Буду, — кивнула она. — Но не сейчас!

Он целовал её долго, потом отстранился и подошёл к Пелагее Спиридоновне, обнял её и прыгнул в сани. Евгения смотрела ему вслед, пока сани не скрылись за поворотом. А потом разрыдалась во весь голос… Она тогда уже чувствовала, что видит своего мужа в последний раз.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ: ЗОЯ

Евгения ходила по деревне вместе с Пелагеей и старым врачом, и знакомилась с людьми. Её встречали насторожённо — чужая, городская, непонятная. Да ещё муж офицер, который присягу царю давал. Бабы шептались за спиной, мужики хмурились. Но когда она оказала раз помощь, потом другую, приняла роды у молодой жены соседа, как тут же люди сами стали к ней обращаться. Сначала робко, потом всё смелее, а потом и вовсе в очередь выстраивались.

5 мая 1918 года Евгения родила девочку Зою. Роды были трудные, но она сама, как врач, знала, что делать и командовала Пелагеей и её подругой Дарьей, что на помощь поспешила. И даже во время родов всё думала об Александре. Где он сейчас? Жив ли? Если да, то почему не пишет?

Сама она не смела ему письма писать, запретил он, чтобы никто из его личных врагов не проведал, где жена его живёт. Это лишь потом она узнала, что часть, в которой он служил, попала в окружение и многие погибли… У неё была надежда, что Саша напишет ей, но от мужа не было весточки ни через месяц, ни через год, ни через десять лет.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ: ГОДЫ ЛИШЕНИЙ

Шло время. Гражданская война докатилась и до Саратовской губернии. В деревне стояли то красные, то белые, то банды, как и на Кубани. Но обычные люди продолжали жить, жениться, рожать детей, болеть…

И Женя всех лечила, никому никогда ни в чём не отказывала. И роды принимала, и операции несложные проводила, и травяными сборами, собственноручно заготовленными, людей лечила. И растила дочку с помощью Пелагеи, молясь на иконы, которые ей удалось спасти, когда церковь разоряли, а всё, что в ней было, пытались уничтожить в огне.

Тогда, в один из дней лета 1918 года, в деревню приехал отряд, человек десять с винтовками. Они вошли в церковь, вытащили иконы с серебряными окладами, подсвечники, крестики нательные, не слушая возглас отца Николая.

— Что вы делаете? Это святыня! Это вера!

— Вера! Какая вера? Это вы, попы, людям головы дурите! Нет там никого, и быть не может. А ваши картинки сгорят вместе с вашей часовней, где вы нелепицы свои в массы несёте.

Евгения в это время была дома, она только уложила спать крохотную Зою. Увидев дым, идущий от церкви, она выбежала на улицу.

— Книги! — прошептала Евгения. — Там же книги и иконы!

Она знала, что в церкви хранились старинные книги и жития святых, и не могла позволить им сгореть.

Евгения бросилась к церкви, а люди, которые плакали, глядя на то, что происходит, закричали:

— Куда?! Сгоришь!

Но она не слушала. Она вбежала в горящее здание и хватала, что под руку попадалось. Те, кто подпалил часовню, наблюдали за этим с усмешкой. А Женя до последнего, до тех пор, пока можно было войти в церковь, вытаскивала иконы и книги, которые потом дома спрятала в сундук. Потому что отца Николая увезли под арестом…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ: ВЗРОСЛЕНИЕ ЗОИ

Зоя росла. Она была умной, любознательной девочкой. Мать учила её читать, писать, считать. Учила французскому языку, которым сама свободно владела ещё с детства.

— Зачем мне французский? — удивлялась Зоя. — Я же в деревне живу. С кем мне на этом языке говорить? С коровами, или с собаками?

— Дочка, знания никогда не бывают лишними, — отвечала Евгения. — Может, ты уедешь отсюда. Может, увидишь мир, может, всё по-старому еще будет. И тогда французский тебе пригодится.

Зоя училась хорошо. Она помогала матери — собирала травы, готовила отвары, ухаживала за больными. Она видела, как мать лечит людей, и гордилась ею.

— Мама, — спросила она однажды, — а почему ты снова не выйдешь замуж?

Евгения замерла, а потом тихо ответила:

— Потому что я замужем за твоим отцом. Я жена офицера, который присягал царю. И таковой и останусь.

— Ты думаешь, что он жив?

— Я всегда буду на это надеяться, дочка, — прошептала она, повернулась к иконе и перекрестилась. Она молилась не только об Александре, своём муже, но и о дочери. Чтобы она счастлива была.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ: СУДЬБА НАХОДИТ ГЕРОЕВ

И Зоя в будущем нашла своё счастье. Живя здесь, она знала Александра Блохина, который в 1923 году приехал в деревню со своей сестрой Татьяной, её семьёй и со своим братом Иваном. И судьба столкнула двух молодых людей, которые поженились в 1940 году, когда уже не было в живых Пелагеи Спиридоновны.

И они начали свой путь, который так же был нелёгким и тернистым.

Вот такая история. История о том, как рушились семьи и строились новые. О том, как война и революция прошлись по судьбам простых людей, но не смогли сломать их. О том, как любовь — к детям, к близким, к жизни — оказалась сильнее смерти и разрушения.

И знаете что? Когда я перечитываю эти строки, я думаю о том, что мы, нынешние, часто жалуемся на жизнь. На то, что трудно, что несправедливо, что чего-то не хватает. А ведь были люди, которые проходили через такое, что нам и не снилось. И выживали. И любили. И надеялись.

Может, и нам стоит у них поучиться?

Тем, кто не сдался. Тем, кто сохранил сердце. Тем, кто верил, что будет лучше.

Поворот судьбыМой Формат