Правоохранительная система не поспевает за преступной. Как расследуют отмывание денег — панельная дискуссия Radio NV

Ход расследований, эффективность помощи со стороны финансового мониторинга, причины смещения акцента с незаконного обогащения на отмывание денег, препятствия для принятия депутатами законопроекта о SEPA, а также возможность возврата Украиной активов из-за границы — эти темы обсуждались в ходе панельной дискуссии на мероприятии «Следите за деньгами», организованном Radio NV.

Участники беседы:

• Станислав Кравченко, глава Верховного Суда Украины;
• Максим Крым, заместитель генерального прокурора Украины;
• Денис Гюльмагомедов, первый заместитель директора НАБУ;
• Артем Шевчишен, заместитель начальника Главного следственного управления Национальной полиции;
• Тарас Щербай, первый заместитель директора БЭБ Украины;
• Александр Клименко, руководитель Специализированной антикоррупционной прокуратуры.

Модератор — Ольга Василевская-Смаглюк, народный депутат, заместитель председателя комитета Верховной Рады по вопросам финансов, налоговой и таможенной политики.

Приводим наиболее яркие фрагменты из выступлений спикеров.

В 2025 году было вынесено 186 приговоров за отмывание средств.

Ольга Василевская-Смаглюк: В последних громких делах НАБУ почти всегда фигурирует квалификация «отмывание». Почему раньше дела о коррупции на высшем уровне преимущественно касались незаконного обогащения? Что изменилось?

Денис Гюльмагомедов: В 2019 году изменилась диспозиция статьи 209 Уголовного кодекса, предусматривающей ответственность за отмывание имущества, полученного преступным путем. Мы совместно с Национальным юридическим университетом проанализировали правоприменительную практику за пять лет. Например, в 2023 году было вынесено 60 приговоров по делам об отмывании, а в 2025-м — 186. Само по себе изменение законодательства способствовало тому, что правоохранительные органы, в том числе и мы, стали уделять все больше внимания параллельным финансовым расследованиям. Сейчас, я думаю, мы наблюдаем именно тот эффект, когда наряду с расследованием традиционных преступлений — взяточничества или хищений — проводится финансовое расследование, которое, собственно, и приводит к выявлению фактов отмывания имущества.

Если вернуться к нашему анализу, то на самом деле доля «автономного» отмывания в этих приговорах составляет лишь 5% — то есть 95% случаев можно было бы расследовать и с предыдущей редакцией закона. Очевидно, причина кроется не только в изменениях законодательства: в целом наблюдается тенденция — как мировая, так и характерная для Украины, — направленная на то, чтобы максимально эффективно и быстро лишать преступность доходов.

В чем заключаются сложности возврата средств в Украину?

Ольга Василевская-Смаглюк: За 2025 год выявлено отмывание средств на сумму примерно 2,5–3 миллиарда. В бюджет ежегодно возвращается не более 8 миллионов. То есть коэффициент полезного действия — ноль? Мы видим преступников где-то в «батальоне Монако» или в Дубае, где они живут в свое удовольствие, у них квартиры, машины, дачи, имущество…

Александр Клименко: Очень часто в делах, которые расследуют НАБУ и САП, процесс легализации завершается за пределами Украины. Ведь речь идет об огромных средствах, а скрыть их в Украине сложнее. Если говорить об эффективности, то в большинстве случаев мы выявляем все незаконное имущество, находящееся на территории Украины.

Мы находим его и за рубежом, но затем возникает ряд вопросов. Прежде всего, система международно-правовой помощи осталась где-то на уровне 60-х годов прошлого века. Фактически ничего не изменилось: требуется огромное количество бумаг с «мокрыми» печатями, а исполнение запросов может растянуться на месяцы. В то же время проведение, например, транзакций между несколькими юрисдикциями занимает буквально несколько секунд — в том числе с использованием криптовалют.

Пока мы распутываем весь клубок и направляем дело в суд, фигурант, как правило, уже находится за границей. Мы подаем запрос об экстрадиции, но получаем отказ на том основании, что у нас ненадлежащие условия содержания. То есть мы не можем добиться экстрадиции лица, поскольку нам говорят: «Но у вас же война». Да, война! Государство не может гарантировать человеку 100-процентную безопасность и соблюдение всех прав — на это, в частности, обратили внимание во Франции в недавнем решении, касающемся одного из олигархов, указав на наличие статьи 615 Уголовного процессуального кодекса, позволяющей задерживать людей без судебного контроля за ряд нарушений, связанных с военным положением. В то же время в наших СИЗО есть укрытия и специально обученный персонал.

Бывают случаи, когда мы в общем порядке получаем приговор, вступивший в законную силу. Швейцария спрашивает: «А можете ли вы предоставить приговор, прошедший и Верховный суд?» Хорошо, ждем. Проходим Верховный суд, отправляем им. Там говорят: «Подождите, у этого лица были сообщники, а дело в их отношении еще рассматривается. Давайте дождемся и его завершения». Если же лицо осудили in absentia и мы просим вернуть средства, нам отвечают, что там не исполняют приговоры, вынесенные in absentia. Этот процесс бесконечен. Нас ставят в безвыходное положение — получается замкнутый круг. Но с этим нужно бороться и искать другие пути.

Что касается законодательства на территории Украины, я думаю, что оно работает в целом эффективно. Конечно, процесс получения окончательного судебного решения и конфискации необоснованных активов — например, в рамках гражданской конфискации — не столь быстр. Но, в принципе, таких решений уже довольно много, и этот институт развивается. Полагаю, он будет набирать обороты. Если же говорить о приговорах в уголовных производствах, то здесь существуют определенные проблемы с конфискацией имущества. Однако САП анализирует каждый такой приговор и контролирует его исполнение.

Главное — обеспечить неотвратимость наказания. Речь идет не только об осуждении, но и о возврате средств. Ведь если человек получит пять лет, а у него останутся активы на миллиарды гривен, — это неправильно.

12% уголовных производств, начатых на основании данных финансовой разведки, завершаются составлением обвинительного акта

Ольга Василевская-Смаглюк: Из 1252 уголовных производств, содержавших материалы финансовой разведки, обвинительным актом завершились лишь 12%. Где теряются остальные 88%?

Максим Крым: Если оценивать эффективность взаимодействия в сфере финансового мониторинга, то это не совсем релевантный показатель. Статистические данные позволяют выделить исключительно результаты финансовой разведки, ставшие основанием для начала досудебного расследования. В то же время есть множество случаев, когда основанием служат иные материалы. Сами по себе обобщенные материалы финансовой разведки — это еще не уголовное производство. Они охватывают обширные сферы взаимоотношений, которые в дальнейшем подлежат проверке правоохранительными органами. И в случае подтверждения, при обнаружении соответствующих доказательств, они найдут свое отражение в обвинительных актах и судебных приговорах.

Например, у нас был один обобщенный материал, касавшийся легализации средств при проведении взаиморасчетов за сельхозпродукцию на сумму 300 млн грн. Фактически на основании этого материала нам было передано, по-моему, четыре уголовных производства, выделенных в отношении участников схемы, однако они не вошли в тот процент, который вы привели. Хотя основой для проработки и сбора доказательств послужил именно акт финансового мониторинга.

В то же время возникает вопрос о своевременности выявления таких фактов и о возможностях Госфинмониторинга накладывать арест на взаиморасчеты до начала уголовного производства.

Когда начинается легализация средств?

Ольга Василевская-Смаглюк: Теоретически четкие стандарты в делах об отмывании средств сводятся к тому, что бремя доказывания происхождения денег лежит на том, у кого они находятся. А что происходит на практике в судах?

Станислав Кравченко: Нужно понимать историю вопроса. Совершенствование законодательства в этой сфере произошло тогда, когда бывший премьер-министр Украины Павел Лазаренко был привлечен к уголовной ответственности в Соединенных Штатах Америки именно за отмывание незаконных активов и мошенничество. Он понес довольно суровое наказание, и, очевидно, это стало толчком для всего мира. Стало понятно, что недостаточно наказывать лишь за незаконное завладение имуществом, поскольку существует большая опасность, что похищенные средства инвестируются.

Первым знаковым событием в Украине стал 2010 год, когда появилась статья 209 в данной редакции. Уже тогда мы провели первый анализ и поняли, где эта норма работает, а где нет. Обратим внимание на формулировки: «приобретение, владение», а далее — «использование и распоряжение». Скажите, чем отличаются приобретение и владение, если они стали результатом кражи, мошенничества, получения неправомерной выгоды и тому подобное? Ведь очевидно: если украл — значит, будет пользоваться! Возникает весьма интересная коллизия. Если задержали сразу после кражи — это одна статья Уголовного кодекса. А если средства были потрачены — значит, они легализованы? Ситуацию можно было довести до абсурда. Украл кошелек в общественном транспорте, пошел и купил на эти деньги продукты — можно ли это назвать легализацией?

При наличии такой нормы суды начали заниматься тем, что называется судебным активизмом. Они стали самостоятельно вырабатывать критерии: если приобрел автомобиль — значит, легализация; если погасил кредит — тоже легализация. К сожалению, эта норма, несмотря на последующие поправки, осталась, на мой взгляд, несовершенной.

Второй спорный момент — «если фактические обстоятельства свидетельствуют о получении преступным путем». А как объяснить, что такое преступный путь? Все понятно, когда уже есть приговор о том, что лицо неправомерно завладело имуществом, похитило его или совершило нечто подобное — а затем потратило средства; но как быть, если приговора нет? Нам известна позиция Европейского суда по этому вопросу. Практика применения всегда будет упираться в конституционную норму о презумпции невиновности. В противном случае приходится не только отменять приговоры, но и выплачивать компенсацию.

Статью необходимо усовершенствовать. Желательно, чтобы законодатель уточнил, какие именно операции со средствами будут считаться легализацией. Банковская сфера, кредиты, приобретение недвижимости или ценных бумаг — все это так и просится в текст закона. Второй и главный момент — сумма. Почему бы не прописать, что если после незаконного завладения средствами (скажем, на миллион) последующие расходы не превышают эту сумму, то расследование и наказание касаются только самого факта незаконного завладения? Вот и решение проблемы. Достаточно быстрое и действенное.

Какова роль Нацполиции в этих расследованиях?

Ольга Василевская-Смаглюк: Наличные остаются одним из ключевых инструментов коррупции. В обращении находится около триллиона гривен наличными. Как Национальная полиция работает с переходом криминального «кэша» в легальный безналичный доход? Взаимодействует ли она с Госфинмониторингом, налоговой службой и таможней?

Артем Шевчишен: Вопросы легализации, перевода наличных средств в безналичную форму, в криптовалюту и так далее касаются не только преступлений, подследственных антикоррупционным органам. Если говорить о Национальной полиции, то это и торговля людьми, и наркотрафик, и разбойные нападения, и хищение государственных средств. В любом случае преступление совершается из корыстных побуждений. Важно доказать, каким образом легализовывались средства и куда они направлялись.

Как было раньше? Совершалось преступление, злоумышленники завладевали средствами и обналичивали их. На этапе раскрытия дела во время обыска у подозреваемого находили чемодан с деньгами. На этом все и заканчивалось. Но теперь важно выяснить, что именно он делает с этим чемоданом: приобретает ли корпоративные права, придает ли сделкам видимость законности или выводит средства через криптокошельки.

У нас есть показательные случаи 2026 года, когда полиция раскрыла хищение бюджетных средств в оборонной сфере. Мы увидели, что использовались десятки фирм, десятки резидентов и частных предпринимателей, а средства переводились в криптовалюту и таким образом легализовывались. Если действовать классическим способом, то на первый взгляд все сделки выглядели законными: есть договор, есть акты. Но применив принцип, который мы внедряем сегодня, мы увидели, что можем отследить весь путь этих средств — и картина открывается совершенно иная. Видна вся история легализации и все ее инструменты.

Мы считаем самым важным эффективно отслеживать не просто наличные средства, а их перевод в другие активы. У нас созданы отдельный департамент криминального анализа, отдельные подразделения в департаменте стратегических расследований, а также департамент киберполиции. Если речь идет о масштабных резонансных производствах, мы формируем совместную следственную группу. Например, отследить движение криптоактивов довольно сложно: требуется взаимодействие с криптобиржей и тому подобное, а для этого необходимы специальные знания. Мы привлекаем соответствующего аналитика. Информацию мы получаем не только от Госфинмониторинга и банковских учреждений, но и от других субъектов первичного финансового мониторинга, с которыми тесно сотрудничаем, — например, от нотариусов (сведения о сделках), от торговцев ценными бумагами и так далее.

Почему преступники на шаг впереди?

Ольга Василевская-Смаглюк: Какую роль в конфискации преступных доходов должно играть Бюро экономической безопасности, которое создавалось в первую очередь как аналитический орган, а уже затем — как правоохранительный?

Тарас Щербай: Сумма, указанная в обвинительном акте, — это предмет преступления, зафиксированный органом досудебного расследования или стороной обвинения. Проще говоря, это весь объем финансовых операций. Он может быть огромным. Однако это не означает, что все это имущество реально и его можно конфисковать.

Легализация средств сопровождается их значительной трансформацией. Это отмывание, использование денежных «мулов», задействование трех-четырех различных юрисдикций, сложных структурированных форм собственности, трастов и подставных лиц. Все это делается для того, чтобы невозможно было идентифицировать конечного бенефициарного владельца.

Проблема заключается в том, что правоохранительная система не поспевает за преступной. В настоящее время законодательство и правоприменительная практика смещают фокус с личности на активы. Даже Интерпол, как отмечается в его циркуляре, уделяет основное внимание активам. Когда речь идет об экономических или коррупционных преступлениях, ключевым элементом всегда выступает актив. Изъятие актива означает и устранение самой сути преступной деятельности. Второе направление — это специализация и способность сотрудников правоохранительных органов проводить финансовые расследования. Это весьма специфическая область знаний, поскольку подобные расследования носят нетипичный характер.

Украина в соответствии со своими европейскими обязательствами разрабатывает стратегию проведения финансовых расследований и возврата активов. Речь идет о скорости доступа к финансовой, банковской и таможенной информации, а также о возможности использования современных систем криптоанализа. Безусловно, это сложная стратегия, и это задача не одного дня.

Миссия: убедить депутатов. Почему стоит проголосовать за присоединение к SEPA

Ольга Василевская-Смаглюк: На мой взгляд, законопроект, реализация которого является нашим европейским обязательством — присоединение Украины к единому европейскому платежному пространству SEPA, — несет сплошные плюсы. Бизнес сможет, скажем, мгновенно переводить средства за товары или услуги. Однако в то же время присоединение к SEPA требует от нас создания реестра банковских счетов и сейфов, а также предоставления доступа к нему 10 ведомствам, в том числе правоохранительным органам. Народные депутаты категорически не хотят этого и, мягко говоря, препятствуют рассмотрению данного вопроса в сессионном зале. Кроме того, законопроект о SEPA вводит институт информатора (разоблачителя) в сфере финансового мониторинга. Как убедить коллег проголосовать за этот законопроект?

Александр Клименко: Реестр будет закрытым. Планируется, что ограниченный доступ к нему получат только соответствующие органы. Но, как показывает практика, большинство людей, пользующихся банковскими ячейками, чтобы что-то скрыть, оформляют их на третьих лиц. То есть просто так это не отследишь.

Что касается обличителей, то в целом необходимо больше инструментов, которые побуждали бы людей сотрудничать с правоохранительными органами, не создавая при этом для них проблем в будущем. Нужно развивать этот институт и предоставлять более широкие возможности для защиты. К сожалению, для большинства обличителей, сотрудничавших с НАБУ, это обернулось негативными последствиями: их увольняли с работы, против них возбуждали уголовные дела. И когда их «достают» в рамках других производств, порой звучит: «Ну, ты же помнишь, за что?»

Тарас Щербай: Прежде всего, такой реестр усилит как превентивные меры, так и финансовый мониторинг. К тому же, это международный стандарт. Если началось расследование по факту легализации средств, это уже свидетельствует о недоработках со стороны государства. Законодательные акты, касающиеся защиты банковской информации и персональных данных, гармонизированы между собой. Иными словами, речь не идет о произволе правоохранительной системы или неконтролируемом доступе к реестрам. Я полагаю, такие аргументы должны убедить депутатов.

Артем Шевчишен: Сам факт внесения в реестр не означает, что субъект автоматически становится объектом расследования в рамках уголовного производства. Если правоохранительный орган начинает интересоваться каким-либо лицом, механизм получения информации о счетах уже существует. Просто это занимает определенное время, а создание унифицированного реестра позволит сократить этот срок.

Денис Гюльмагомедов: Нужно спросить депутатов, на чьей они стороне — добра или зла, — и тогда подбирать аргументы. Это требования Евросоюза, а мы стремимся в Евросоюз, следовательно, это нужно принимать. И информаторы, и публичные реестры, безусловно, помогли бы правоохранительным органам. Но что касается НАБУ и нашей подследственности — в делах, которые мы расследуем, фигуранты, как правило, пользуются услугами профессиональных «отмывателей». Поэтому для нас эти инструменты не слишком эффективны, наши расследования гораздо масштабнее, чем просто проверка по реестрам того, у кого и где открыты счета.

Станислав Кравченко: Верховный суд не анализировал этот законопроект, поэтому могу высказать лишь свое личное мнение. Для государственных служащих реестры не проблема, поскольку у всех у них давно открыты электронные декларации. Если оценивать с точки зрения равенства всех перед законом, то все соответствует правилам. Хотя те, кто не занимает определенных должностей, могут спросить: «А зачем нам дополнительная нагрузка?»

Максим Крым: Инициативы, предусмотренные этим законопроектом, повысят эффективность нашей работы. Наличие обличителей и реестров открывает возможности для эффективного противодействия преступлениям. Поэтому тех депутатов, которые хотят бороться с негативом, нужно мотивировать, а тех, кто пытается этому противостоять, — успокаивать.

Внесение залога — способ легализации средств?

Ольга Василевская-Смаглюк: Не превратились ли заоблачные залоги в инструмент легализации средств в Украине?

Александр Клименко: Нет. Размер залога должен быть увеличен на законодательном уровне. Эти суммы уже не соответствуют ни курсу гривны к доллару, ни прожиточному минимуму. Речь ведь не идет о том, что третье лицо не может прийти в банк, принести мешок наличных (при условии, что они задекларированы), внести их на банковский счет и оплатить залог. Если у человека были соответствующие доходы, это проверят — и все будет законно. Если же таких доходов нет, то, конечно, ситуация иная: это будет считаться легализацией средств.

Станислав Кравченко: Мы долго шли к внедрению механизма залога — в судах он не работал. Однако существовали требования Европейского Союза и Совета Европы, а также многочисленные решения Европейского суда по правам человека. В итоге эта норма появилась в Уголовном процессуальном кодексе. Главное — залог ни в коем случае не должен подменять собой другие меры. Если необходимо избрать меру пресечения в виде содержания под стражей, так и должно быть. А выдвижение непомерных требований, которые обвиняемый не в состоянии выполнить, неизбежно приведет к негативным последствиям.