Пробация как часть пути в ЕС: что это такое, почему оно нам нужно и что уже сделано

О том, почему пробация важна для каждого гражданина, какие подходы сегодня работают, в чем состоят главные трудности внедрения изменений, как европейские партнеры оценивают то, что мы уже успели сделать в этой сфере, чем отличается система пробации во времена независимости от той, которая была ранее и можно ли избежать наказаний лишением свободы, рассказала главная национальная экспертка по реформе PravoJustice4EU Елена Кочура.

Почему о пробации нужно говорить?

— Предлагаю начать с простого вопроса: что такое пробация?

Елена Кочура: Если говорить на простом языке, пробация — это исполнение уголовных наказаний в обществе, то есть без изоляции, без отправления человека в места лишения свободы. Но это достаточно ограниченное количество наказаний, не представляющих высокой опасности для общества.

— Это тема, связанная с правонарушениями и тем, как государство работает с возвращением нарушителей законодательства в общество?

Елена Кочура: Можно так сказать, да.

— Тогда следующий вопрос, почему она должна волновать украинцев, их семьи, если они никогда не нарушали законодательство?

Елена Кочура: Мы все считаем, что это нас не касается, потому что мы не совершаем правонарушения. Но это может относиться к каждому.

Пока мы просто наблюдаем за такими ситуациями со стороны, мы считаем: «Вор должен сидеть в тюрьме». А теперь представьте, что вы, ваш ребёнок, ваш муж, жена или сосед совершили какое-то незначительное правонарушение, возможно, даже ДТП. Что мы тогда думаем об этом человеке? Хотим ли мы, чтобы он оказался в местах лишения свободы? Вряд ли. Нам хочется, чтобы с этим человеком, например, с нашим ребенком, поработали так, чтобы это стало для него уроком и он больше не попадал в систему уголовной юстиции.

Здесь на поле выходит пробация, ведь ее специалисты работают с такими людьми, чтобы они больше не возвращались в систему уголовной юстиции.

— То есть системы пробации направлены на то, чтобы создать безопасное общество вокруг нас и без принуждения реабилитировать тех людей, которые допустили ошибку?

Елена Кочура: Это первая история. Вторая касается Украины в целом и нашего вступления в Европейский Союз. Украина имеет утвержденную Дорожную карту по верховенству права, и система пробации и пенитенциарная система являются ее частями. Если мы не будем проводить реформы и двигаться к европейским стандартам, в частности, внедрять законодательство, которое им соответствует, то, к сожалению, не сможем достичь этой цели.

— Чем существующая в Украине сегодня система пробации отличается от той, которая была, например, в конце ХХ века и начале ХХI?

Елена Кочура: Есть колоссальная разница. Если раньше человек совершал правонарушения, то работа с ним ограничивалась контролем. То есть человек приходил, ему напоминали, что нельзя совершать повторные правонарушения, он ставил подпись — и на этом вся работа с осужденным завершалась.

Пока пробация в Украине — это очень широкая система, которая начинает работать с человеком еще до вынесения судебного решения. На этом этапе речь идет о досудебной пробации, в рамках которой специалисты пробации готовят обстоятельный анализ жизненной ситуации человека, оценивают риски для общества и определяют меры, которые помогут предотвратить повторные правонарушения. Судья, опираясь на эту информацию, принимает решение.

Следующий этап начинается, когда человек получает наказание, не связанное с изоляцией от общества. И здесь работа пробации — это не просто контроль. Сначала специалисты оценивают риски и выясняют, что может привести к повторному правонарушению. Затем, в зависимости от результата оценки человека, определяют соответствующие программы и мероприятия, помогающие работать с социальными и психологическими проблемами. Главная цель — помочь человеку понять, что именно нужно изменить в своей жизни, чтобы не совершать правонарушений снова. Таким образом, он может отбыть наказание, не выпадая из общества, и после его завершения не возвращаться в систему уголовной юстиции.

Третий вид пробации, который пока в Украине еще недостаточно развит, это пенитенциарная пробация. Здесь есть над чем работать. Ее суть в том, что специалисты пробации начинают готовить информацию о готовящихся к освобождению из мест лишения свободы. Но сейчас на этом работа фактически и завершается.

То есть, если раньше, в советские и постсоветские времена, все сводилось к тому, чтобы отметиться и уйти, то сейчас пробация предусматривает большой комплекс работы с такими людьми.

Задача — сделать общество безопасным

— Если смотреть на медиаповестку евроинтеграции, то реформа пробации не занимает видного места, как, например, реформа правосудия или судебной системы. Почему реформа пробации важна для наших европейских партнеров?

Елена Кочура: У нас говорят о судах, о прокуратуре, но что происходит после того, как суд вынес решение? Работа, которую проводят для обеспечения безопасности в обществе, о которой мы начали говорить, — это задача пенитенциарной системы и пробации.

Если говорить именно о пробации, то один из принципов пенитенциарной системы в мире — назначать наказания, связанные с лишением свободы, только ограниченному кругу людей, действительно представляющих опасность, и максимально расширять применение альтернативных санкций.

Когда мы в свое время участвовали в подготовке и внедрении пробации в Украине, меня учили, что тюрьма — это школа новых преступлений. Там люди меняются: если раньше человек совершал кражу, то после тюрьмы нередко совершает уже более тяжкие преступления — ограбления, убийства и т. д.

Пробация нужна, чтобы человек оставался в обществе, не терял связи с семьей, продолжал работать и жить в собственном доме.

Если говорить проще, это даже экономически выгоднее. По последним исследованиям, пробация обходится примерно в десять раз дешевле, чем содержание человека в колонии. То есть, это еще и экономическая выгода для нас. И опять-таки это вопрос безопасности — повышение ее уровня в общине.

Поэтому пробация действительно важна для евроинтеграционных процессов. Почему? Потому что страны Европейского Союза — это преимущественно страны с высоким уровнем безопасности, и Украина должна быть такой же.

— Насколько я понимаю, пенитенциарная система и системы пробации сосуществуют неразрывно. Как выглядит это взаимодействие у нас?

Елена Кочура: Во всем мире так определено, что пенитенциарная система, так называемая «тюремная система» и пробация, должны сосуществовать. В Украине сейчас это такой круг. Например, человек совершает уголовное правонарушение и досудебная пробация предусматривает досудебный доклад, на основе которого судья вынесет решение по изоляции.

Если речь идет об изоляции, то после того, как человек попадает в места лишения свободы, персонал уже имеет информацию о нем, так как была сделана оценка. Так они продолжают работу, начатую пробацией.

Если человек не попал в место лишения свободы, то пробация работает по своему алгоритму.

В большинстве стран пробация подключается к подготовке людей к освобождению из мест лишения свободы. Они проводят так же оценку, общаются с родными, выясняют готова ли община принять такого человека к себе, что нужно сделать, чему научить этого человека, чтобы он был безопасным гражданином. Может быть, помочь и с поиском работы.

Согласно последним исследованиям, самый критический период после освобождения из мест лишения свободы — это полгода. 30% людей совершают повторное правонарушение именно в это время. Если не будет этой поддержки, к сожалению, это нарушит безопасность общества. Мы теряем таким образом человечность. Пробация здесь всюду: от вынесения решения и до поддержки, когда человек увольняется.

Как работают с пробацией в военном контексте?

— Сегодня Украина живет в военном контексте и этот контекст, в частности, связан с преступлениями. Если говорить о пробации в работе с военными преступлениями, например, коллаборационизм или преступления, совершаемые бывшими или действующими военнослужащими, чем она отличается от пробации гражданского населения?

Елена Кочура: Это новая страница истории в пробации, потому что действительно раньше мы с таким не сталкивались. Были преступления, связанные с незаконным оборотом оружия, но это другой контекст.

Начну с того, что война внесла коррективы во всю систему правосудия и в пробацию тоже. Были утрачены какие-то отделы, оставшиеся на оккупированной территории, но в то же время пробация показывает свою системность, гибкость и то, насколько она может подстраиваться под имеющиеся у нас вызовы.

Сейчас это о безопасности в первую очередь. Разрушаются офисы пробации. Этот вопрос пытаются решить. Если мы говорим о людях, появились новые категории правонарушителей, которыми занимается пробация. Это коллаборанты и действующие и бывшие военные. К примеру, для работы с ними нарабатываются новые подходы к работе, реализации мероприятий социально-воспитательной работы.

Опять же, вспоминаем, что должна быть проведена оценка. Почему? Если мы говорим о двух людях, совершивших коллаборационное преступление, это могут быть две разные истории. Кто-то за своими идеалами пошел, а кто-то был вынужден из-за влияния окружения или угрозы ему или семье. В соответствии с этим должна настраиваться работа, которую будут проводить. Сейчас очень модно говорить, что мы сделали специальную программу для коллаборантов. Я считаю, что это неправильно, потому что разные пути привели сюда человека.

Если мы говорим о ветеранах или людях, продолжающих свою службу, это количество в пробации очень велико — примерно 1600 таких клиентов в пробации и с ними проводится соответствующая работа.

В пробации разработана и утверждена стратегия имплементации ветеранской политики в работе с такой категорией. Внесены соответствующие изменения в инструменты и методики, разрабатываются подходы к работе, проводится обучение для работников, потому что это действительно новая история.

— Насколько я понимаю, речь идет о методах работы, а не об отдельных ресурсах, выделяемых для нее. С вашей точки зрения, это верный путь?

Елена Кочура: С одной стороны, да. Как я говорила, пути разные, и мы должны подстраивать свою работу под эти категории.

Было украинское исследование среди ветеранов — клиентов пробации, по результатам которого был создан портрет такого ветерана. Что это показывает? Одна треть — это люди, которые еще до того как пошли воевать имели конфликты с законом. То есть, для них это не новый опыт. И это один вектор работы. Есть и те, кто вернулся и не смог реинтегрироваться: начали употреблять алкогольные напитки, разрушились отношения и т. д. Это уже другой способ работы.

Но в то же время, если мы говорим о ветеранах и вообще о клиентах пробации, то должны помнить, что они такие же члены общества, как и мы с вами. Возможно, им нужно немного больше поддержки. И здесь очень важно привлекать общину, чтобы она была заинтересована в том, чтобы рядом жили безопасные люди. Важно привлекать именно существующие ресурсы общества.

Кадровый голод как самая большая проблема

— С вашей точки зрения, какие проблемы в системе пробации сегодня остаются нерешенными?

Елена Кочура: Кадровый голод. Это — боль пробации. В соответствии со всеми имеющимися нормативами должно работать 3300 сотрудников. Сейчас у нас есть 2300 сотрудников.

— С чем это связано? Трудно найти специалиста или просто не хотят работать?

Елена Кочура: Это очень низкооплачиваемая работа. Если сравнивать с другими правоохранителями или людьми, работающими в системе правосудия, то заработная плата может быть в несколько раз ниже.

Чуть лучше ситуация в учреждениях, потому что их работники имеют погоны и получают соответствующие доплаты. Работники пробации — гражданские, и даже не госслужащие, у них нет погон. Их сняли в 2019 году, если я не ошибаюсь.

Кроме того, это очень большая нагрузка. Тысячи людей не хватает, количество осужденных не убывает, а иногда даже растет. Объем работы тоже увеличивается. Люди просто не выдерживают, выгорают и уходят. Найти новых работников на такую заработную плату очень сложно.

Следующее, что могу сказать — нет понимания важности пробации в обществе. Поэтому в общинах недостаточно услуг, которые могли бы помочь работать с клиентами пробации.

Работники пробации — это преимущественно юристы, кто-то из них — учителя. Есть небольшая когорта психологов, но, например, специалистов по зависимостям вообще нет. Если ко мне приходит клиент, у которого есть зависимость, мне нужно перенаправить его куда-то, чтобы моя работа была эффективной. А, к сожалению, некуда. Если говорить о больших городах, то там ситуация лучше, а в небольших общинах это очень большая проблема.

И самое главное, наверное, — это война. Отделы пробации продолжают работать на прифронтовых территориях. Число людей там постоянно меняется: они перемещаются из одного места в другое. То есть очень много проблем, с которыми приходится сталкиваться.

— С вашей точки зрения, проблема с финансированием связана с государственной политикой?

Елена Кочура: Да. Финансирование пенитенциарной системы и пробации всегда было по остаточному принципу. Мы все понимаем, куда должны быть настроены все наши поступления и так далее, но мы должны понимать, что сейчас 53% потребностей этих систем покрываются за счет государственного бюджета. 53% — это закрытые зарплаты и содержание колонии. Потому что людей, находящихся в местах лишения свободы, нужно кормить, нужен охраняющий персонал.

— Это грустно на самом деле, поскольку речь идет о безопасности и людях, которые должны получить второй шанс, если они заслуживают, и общество, в котором функционируют эти люди.

Елена Кочура: Да. Если посмотреть на опыт других стран, например Швеции, мне импонирует, как они подходят к прогнозированию. То есть если по алгоритмам прогнозирования преступность будет расти, они уже начинают действовать на опережение. В данном случае, строят новые колонии, чтобы предотвратить перенаселение тюрем.

Почему этот опыт интересен нам? Потому что, согласно международным стандартам, на одного осужденного и человека, взятого под стражу, должно приходиться четыре квадратных метра. У нас иногда бывает это 1,7 метра. Это колоссальная разница. Такие условия считаются нарушением прав человека, поэтому мы имеем большое количество исков в ЕСПЧ. ЕСПЧ выносит решение о выплате компенсаций, а у Украины этих денег нет.

— Понятно, что финансирование — базовая проблема, но я думаю, что не единственная. Хочу спросить, во-первых, проблема с кадровым голодом и недофинансированием, как она влияет на возможности, которые остаются нереализованными в части изменения пенитенциарной системы, а во-вторых, кроме финансирования, чтобы вы еще могли выделить?

Елена Кочура: Начну с законодательной истории. На сегодняшний день в Украине пробация и пенитенциарные системы работают на базе закона «О Государственной уголовно-исполнительной системе» от 2005 года, когда о пробации даже не слышали.

Следовательно, получается, что мы бежим, а законодательство стоит на месте, поэтому мы имеем очень много вызовов. Например, что касается количества персонала, которое назначается, но в то же время не соответствует фактической действительности. Это также говорит о том, что раньше был контроль, а сейчас мы сменили его на ресоциализацию. Законодательно у нас переход от контроля к ресоциализации не прописан. Это, во-первых, поддерживало бы нашу позицию вступления в ЕС. А во-вторых, дало бы возможности для дофинансирования системы. Но сейчас даже нет такой статьи расходов. В результате недостаточно программ, недостаточно людей и, как следствие, недостаточное качество работы.

Похожая ситуация и в ювенальной пробации. Среди специалистов, которые работают с детьми, должны быть психологи, социальные работники и кейс-менеджеры, однако у нас есть только кейс-менеджер.

То есть мы должны найти этот ресурс где-то в общине, а там он не всегда есть. Помогают также волонтеры пробации, но их, к сожалению, не так уж много. Поэтому страдает качество. мы же хотим безопасное общество, хотим больше программ, включение этих людей в нашу общину. К сожалению, на это не хватает ресурсов.

В новом законопроекте Украины «О пенитенциарной системе и пробации» прописан еще один вид пробации, который работает во всем мире — это постпенитенциарная пробация, которая работает с людьми, которые только что вышли из мест лишения свободы, и помогает им реинтегрироваться. Очень важно в первые «полгода критических» помогать с привлечением банка ресурсов, поддерживать таких людей, чтобы они не возвращались снова к совершению преступлений.

— Вы частично сказали, что инвестировать на уровне государства в систему пробации выгоднее, чем содержать тюрьмы и строить новые колонии. Как это соотношение выглядит в действительности?

Елена Кочура: Если мы говорим о количестве находящихся на пробации людей, это более 60 тысяч человек. В то же время, даже несмотря на сокращение тюремного населения (на сегодняшний день в СИЗО и колониях находятся около 30 тысяч человек), средств на них тратится в разы больше.

Пробация в Украине работает всего 10 лет

— Всех в пробацию нельзя отправить?

Елена Кочура: Нет. Если человек действительно опасен, то здесь пробация, к сожалению, не сработает. Пробация — это не панацея от всех проблем. Иногда лучше отправить в места лишения свободы. Там сейчас проходит реформирование — меняется функция, философия пенитенциарной системы контроля на ресоциализацию, вводятся коррекционные программы, которые помогают осознать и начать работать с человеком с первого дня отбывания наказания.

Это не тот уровень, который происходит в пробации, потому что пробация в Украине работает 10 лет, а изменение в пенитенциарной системе фактически началось где-то семь лет назад.

— Сколько сегодня в среднем получают денег люди, занимающиеся пробацией?

Елена Кочура: Приблизительно 12 тысяч гривен.

— В процессе евроинтеграции очень часто можно услышать мнение, что не нужно изобретать велосипед, все сделано до нас: посмотрите, как это сделано в европейских государствах, адаптируйте это к украинским условиям, и тоже будет хорошо. Если мы говорим о пробации, что из европейского опыта пробации приемлемо для украинских условий, а что лучше сюда не тянуть или невозможно это сделать?

Елена Кочура: Вы правильно сказали, что нельзя взять и скопировать. То, что работает в пробации в Украине, было заимствовано и адаптировано, а не скопировано. Методология оценки рисков — самый главный инструмент, в соответствии с которым базируется дальше уже вся работа. Эта методология по отношению к взрослым была взята за основу из Великобритании, а для несовершеннолетних — канадский вариант, но они были адаптированы к опыту и реалиям Украины и соответствуют как украинскому контексту, так и законодательству.

Сегодня пробационные и коррекционные программы из других стран частично были взяты в качестве основы или идеи, но все переработано на украинский контекст и пропилотировано. Внесены соответствующие изменения, что у нас работает, что не работает и только после этого утверждено и сейчас используется. Когда я общаюсь с коллегами по пробации других стран, то я вижу, что мы уже впереди, несмотря на то, что их становление в некоторых странах уже 100 лет идет. У нас только 10. Наверное, это хорошо, потому что мы могли посмотреть на их ошибки, учесть их в своем опыте и сформировать то, что мы имеем.

Конечно, нет, как говорится, границы у неба. Мы можем изучать методы, например относительно новых категорий, ветеранов. Мы не знаем, как это работает. Поэтому наши коллеги встречаются с коллегами из других стран, имеющими тот или иной опыт по работе с такой категорией, смотрят, как это работает у них, переносят на наш контекст и отдельные элементы мы берем к себе.

На последней встрече с нашими международными партнерами они сказали, что они уже должны у нас учиться. Потому что у нас этот опыт не только как работа с ветеранами, которые уже закончили воевать, у нас это длительная история и мы все меняем, подстраиваем под происходящее сейчас.

Чего мы уже добились в этой сфере?

— Если мы говорим о реформе пробации как части евроинтеграционных обязательств, как европейцы оценивают прогресс, которого мы достигли в этой сфере?

Елена Кочура: Оценивают очень хорошо. Они понимают, насколько мы много сделали. Я вспоминала о постсоветской уголовной исполнительной системе и пробации сейчас, это уже то, что у нас есть, и то, чем мы можем гордиться.

Сейчас, например, у нас очень классно работает Единый реестр осужденных и взятых под стражу. Это то, что объединяет и колонии и пробацию. Да, имеют туда доступ еще некоторые другие институты, например тот же суд. В настоящее время обмен информацией между пробацией и судом происходит через один клик. Это помогает нам развиваться и нарабатывать новые системы.

Когда я показываю эту систему нашим коллегам, они говорят, что это хорошо, потому что мы делаем визуализации, видим в режиме реального времени, сколько у нас людей и т. д. То есть, в некоторых странах этого еще нет.

— Какие проекты поддерживают реформу пробации и работают по этой теме? Как много людей вовлечено, чтобы улучшить эту сферу и изменить ее?

Елена Кочура: Очень мало. Если мы говорим о пенитенциарной системе, о колониях, то там Красный Крест помогает, другие международные проекты. Если мы говорим о пробации, то это Проект PravoJustice4EU, точечно помогающий UNODC. Они привлекают международных экспертов по обучению отдельным методам работы с разными категориями населения.

Мы более глобально подходим: занимаемся законодательством, разработкой обучающих программ, разработкой приказов, их внедрением, улучшением, цифровизацией. Очень большой трек на самом деле.

— Хотелось бы завершить наш диалог на чем-то позитивном. Вы сказали, что существует общий с пенитенциарной системой реестр, позволяющий лучше взаимодействовать системе пробаций и пенитенциарки. Что еще хорошего у нас есть в этой области?

Елена Кочура: Первое и самое главное — это люди. Изменилась философия и работающие люди. Они видят смысл своей работы в том, чтобы помогать, а не контролировать. Также я могу сказать, что это нас настолько приблизило к европейским стандартам, что мы можем быть и говорить в одной плоскости с нашими европейскими коллегами.

Пробация является частью Ассоциации пробаций Европы, что тоже говорит о значимости и нашем голосе в этой истории. У нас только 10 лет, но уже сегодня мы кое-где впереди наших европейских коллег.

— Я восхищаюсь людьми, которые выбирают сознательно узкоспециализированные темы и сознательно всю жизнь в этих темах работают, пытаясь пробить очень много стен, о которые приходится биться головой годами. Они находят для этого внутренний ресурс. Вы работаете с этими темами более 20 лет. Почему? Зачем?

Елена Кочура: Наверное, это была моя детская мечта помогать людям. Когда я пришла работать в обычный региональный офис, получила эту возможность. В какой-то момент, когда мы начали пилотировать пробацию, я поняла, как это комплексно помогает. Дальше начала работать уже в международных проектах. Пока работая с работниками пробации, пенитенциарных учреждений, я вижу этот пыл, я вижу желание, и мне это помогает. Я вспоминаю те истории перемен людей, с которыми я когда-то работала. Это вдохновляет.