Произошла фашизация российского общества: хирург Волна о помощи украинским военным, покаянии и ответственности
Андрей Волна — российский хирург, публицист и общественный деятель. Родился в Кемерово в 1962 году. Его отец и мать — родом из Украины. В 1985 году с отличием окончил Кемеровский государственный медицинский институт. Работал травматологом-ортопедом и хирургом. Имеет десятки научных работ, патенты на медицинские изобретения.
После полномасштабного вторжения России в Украину в 2022 году публично осудил действия российских властей и уехал из РФ. Проживает в Эстонии. На волонтерских началах регулярно помогает украинским военным в хирургических бригадах. В 2024 году Минюстом РФ внесен в реестр “иностранных агентов”. В 2026 году вошел в состав Платформы российских демократических сил при Парламентской ассамблее Совета Европы.
Андрей Волна — гость программы “Люди доброй воли” на телеканале FREEДOM.
Ведущий — Сакен Аймурзаев.
Без ответственности нет покаяния
— Андрей, что бы вы сейчас хотели сказать украинцам?
— Я хочу выразить слова сочувствия, слова соболезнования, потому что каждый день, каждую ночь россияне атакуют и гражданских, и военных. Украина не хотела умирать, украинцы не хотели умирать. Военные хотели защищать свою родину, но никто не думал, что такое может произойти. Для меня нет никакой разницы между гражданскими и военными в Украине, поэтому всем без исключения хочу выразить поддержку и сочувствие.
— Почему, по вашему мнению, не все люди понимают, что вот уже четыре с половиной года продолжается страшная война в Украине. И это новость номер один.
— Мы с вами говорим прежде всего о россиянах, потому что нам трудно требовать, например, от чилийцев или аргентинцев, чтобы эта война была для них первой новостью, — они просто живут другой жизнью.
Для обладателей российских паспортов это должно быть первой новостью. Это является первой новостью тогда, когда ты чувствуешь свою ответственность за происходящее. Я не имею в виду вину, которая, в общем-то, по решению суда может быть предъявлена конкретным преступникам. Я имею в виду именно ответственность.
Я о себе всегда говорю, что с конца 1990-х и буквально до 2014 года, до начала войны, я был очень увлечен внедрением новых технологий в работе. Я считал, что если я продвигаю новые технологии своей специальности, то таким образом Россия идет в Европу. Наверное, я слишком увлекся этим как гражданин, не обращая особого внимания на те страшные процессы, которые происходили в стране.
Эти процессы привели к фашизации России и к этой кровавой, трагической, геноцидальной войне. Поэтому, мне кажется, важно ощущение своей ответственности за происходящее. Без ответственности нет покаяния.
Для россиян, особенно для тех, которые находятся в безопасности, покаяние должно быть действенным. То есть сначала ощущение ответственности, а потом желание что-то сделать. Я не религиозный человек, но для меня это очень близко, не зря же вся философия во многом рождалась из религии, из ощущений. Вот мы двигаемся в эту сторону.
Мне кажется, что если сейчас ты хочешь быть нейтральным, будучи россиянином, ты автоматически становишься на стороне войны.
Ты можешь быть антипутинцем, но это не значит, что ты будешь за то, чтобы эта война закончилась на справедливых условиях, — хотя какие справедливые условия, когда так много погибших украинцев.
Украинские военные знают, что я россиянин
— Вы для себя давно приняли решение — как должна выглядеть деятельная позиция? Вы помогаете украинским воинам как врач-травматолог, а ваши коллеги, которые остались в России, они на фронт ездят, помогают участникам этой преступной войны с той стороны?
— С 2008 года я езжу в Украину с преподавательскими целями, участвовал в операциях с коллегами, мы подружились с семьями, велотуры организовывали — даже уже после начала войны в 2014 году, все-таки тогда это были другие масштабы.
Это как два поезда, которые мчатся навстречу друг другу: один идет в будущее, это Украина, а второй движется к обрыву, к сломанному, взорванному мосту, это Россия. Я не думал, что эти поезда в итоге столкнутся.
Мысль о том, что надо уезжать, — а я все-таки в своем поколении первый, кто родился за пределами территории современной Украины, — появилась в 2014 году, и позже мы с женой это обсуждали. У нее мама из Чугуева. Но все равно как-то семья, дети, прекрасная работа, клиники, где ты можешь не просто быть врачом, а можешь собирать свою команду — это все затягивает. А еще лень человеческая, когда у тебя все обустроено, когда у тебя нет сверхвысоких запросов.
Когда ты ездишь в Украину — не в Киев, не в Одессу, а в украинское село, особенно ближе к западу, — и когда ты приезжаешь в русскую деревню, ты понимаешь, что, наверное, Путину придется объяснять, почему медленно, не быстро, но украинское село растет, растет, а русская деревня деградирует.
Я видел, как нарастает российская пропаганда, как нарастает напряженность, но было уже слишком поздно. В декабре 2021 года я переписывался с одним известным адвокатом, раньше российским, теперь украинским, о том, как мне по родству попытаться обрести гражданство и переехать, но было уже поздно.
Я прекрасно помню утро 24 февраля, когда я проснулся около пяти часов утра, наверное, чуть пораньше. Мы не смотрим телевизор, но тут я его влючил, а там это чудовище Путин выступет и объявляет о начале “специальной военной операции”. Я звоню друзьям в Киев, они говорят: нас бомбят.
Стало понятно, что мы не сможем оставаться в России, не сможем по многим причинам: насколько это возможно, надо пытаться быть в Украине, надо пытаться помочь, чем мы можем с женой; надо защитить своих детей от этого кошмара, который происходит; надо самому уберечься от тюрьмы, ведь я террорист, экстремист и заочно арестован.
Мы не аврально, но начали собираться, а где-то весной 2022 года меня уже стали предупреждать, что до осени лучше уехать. Так и сложилось. Но это было непросто.
Мы приехали в Эстонию на машине — я, жена, трое несовершеннолетних детей, — на границе мы попросили политическое убежище, через полгода нам его предоставили, и это дало возможность просить визу в Украину. 5 сентября 2023 года на машине я пересек границу Польши и Украины и началась моя волонтерская работа в воюющей стране.
Я начинал работать молодым травматологом в Кузбассе, в Кемерово: это шахтерские травмы, тяжелые повреждения. Я стал заведовать отделением ран, мне было 28 лет. Но годы такие были — перестройка, ускорение, был такой светлый период. Нас, молодых, двигали. Я помню, в отделении и на кафедре все были старше меня, а начмед говорила: “Андрей, у тебя хорошие навыки, ты будешь заведующим отделением, если согласишься”. Я говорю: “Я не могу, потому что я самый молодой”. Она приобняла меня и сказала: “Андрюша, молодость — это единственный недостаток, который проходит сам по себе и очень быстро”.
Мой опыт работы с тяжелой шахтерской травмой — моя первая специализация и я не думал, что это пригодится в моей жизни. Но мы многое реализовывали с коллегами в эти первые годы войны. С точки зрения эффективности: я помогаю одному отделению, помогаю своим друзьям, это медийно, но это в масштабах не то что страны, даже в масштабах госпиталя совсем немного, откровенно говоря. Но я участвовал во всех украинских курсах постдипломной подготовки травматологов — и уже с началом полномасштабной российской агрессии, с начала онлайн, а потом уже офлайн в Украине.
Я горжусь, что мои лекции слушали около полутора тысяч украинских травматологов.
Если каждый из них приложит эти знания и вылечит хотя бы 10 больных в год, это 15 тыс. пациентов. Я за свою жизнь столько, наверное, не вылечил. А люди лечат не по 10 пациентов, а намного больше. Вот это совсем другое: участие в образовательных проектах, когда тебе есть о чем рассказать, есть что показать, — это не очень заметная часть, потому что проходит на профессиональном уровне, но это очень значимая часть.
Все раненые украинские военные, которых я перевязывал, оперировал, знали, что я россиянин. Я не слышал ни одного бранного слова в свой адрес. И вообще это очень необычно, потому что в Украину ты едешь с желанием поддержать украинцев, и первое, что ты получаешь, — это поддержка от украинцев.
Люди мне говорят: “Андрей, ну как, ты же уехал с женой, с детьми, как вы, в школу устроились?”. Я говорю: “Слушайте, вас бомбит моя страна, у вас семьи в эвакуации, у меня все-таки не такие проблемы”.
По правилам международной защиты я не могу больше 90 дней пребывать в течение полугода за территорией Европейского Союза, за территорией Эстонии прежде всего. Приезжая на этот срок, я потом возвращаюсь, потом опять еду поддержать ребят, а заряжаюсь сам. Меня поддерживают!
Эстонские коллеги меня спрашивают: “Там, наверное, все мужественные, это же раненые на войне”. В больнице каждый человек становится пациентом, так же боится боли, так же волнуется за то, что с ним будет дальше. Причем боль далеко не только физическая: физическую можно убрать, а боль, связанная с тем, что человек выпадает из привычного ритма жизни, и возможно, он никогда к нему уже не вернется.
— У меня есть друзья-врачи, друзья, связанные с хирургией, с реабилитологией, и все они говорят, что Украина из-за этого страшного опыта действительно становится в каком-то смысле мировым центром этих медицинских дисциплин. Можно ли это сказать про травматологию, и правда ли, что этот опыт послужит еще человечеству, — как бы это страшно ни звучало?
— Николай Иванович Пирогов (создатель военно-полевой хирургии, — ред.), который похоронен в Украине, под Винницей говорил, что война — это травматическая эпидемия. Так и есть. Больше всего задействованы в этой войне, это, конечно же, травматологи, особенно если под травмой понимать не только ранение, переломы конечностей, но и травмы других органов.
Эта война делает украинскую травматологию, к моему ужасу и сожалению, одним из лидеров мировой военной травматологии.
Мои бывшие друзья и коллеги из России действительно выезжают ближе к линии боевого соприкосновения, на оккупированные территории. Главный травматолог армии агрессора, генерал Хоминец, мой бывший друг, родился в небольшом селе под Ивано-Франковском и заканчивал там медицинский институт. Он сейчас где-то на той стороне.
Все, кто остался в России, находятся в ситуации, когда, наверное, очень трудно — нет, конечно, инициативным быть не надо, — но очень трудно сохранить совесть, честь, достоинство, не конфликтуя с системой, потому что это фашизм, который лезет в каждую семью, вне всякого исключения.
Читайте также: Россияне уже перешли от поддержки войны к страху мобилизации: интервью с социологом Еленой Коневой