«Работа часто снится. То стою возле могилы, то несу гроб». Монолог мужчины, который занимается захоронениями во время войны
28-летний Игорь Середа возглавляет ритуальную службу в поселке Немешаево Бучанского района Киевской области. В 2022-м он помогал хоронить погибших во время оккупации. Еще подростком Игорь начал помогать отцу, который работал в морге. Когда отец умер. Игорь решил продолжить его дело.
Монолог Игоря Середы записала платформа памяти Мемориал для цикла «Люди, работающие со смертью».
Автор — Светлана Корженко
«Отец спросил: хочешь зайти в морг?»
Малым я вообще не задумывался, чем занимается папа, а он не вдавался в подробности. Для меня он был менеджером. Именно так я отвечал, когда в школе спрашивали, кем он работает.
Впервые мертвого человека увидел, когда не стало моей бабушки. На похороны никто не заставлял идти, говорили: как хочешь. Но я пошел. Страха совсем не чувствовал.
Как-то мы ехали в больницу в районе, где работал отец, и он спросил: хочешь зайти в морг? Согласился, потому что было интересно. Там как раз делали вскрытие. Когда видишь тело, чувствуешь специфические запахи, к которым не привык, становится страшно. Но вида я не подал. Запах не вызвал рвотного рефлекса. У меня проблемы с носовой перегородкой, поэтому не очень хорошо ощущаю запахи. В моей профессии это везение.
В подростковом возрасте мне, как и другим детям, хотелось, чтобы были собственные деньги. Какое-то время пробовал раздавать листовки, а потом попросился помогать отцу. Примерно с 14 лет в свободное время работал с ним. Постепенно отец учил меня всему: как одевать усопших, как бальзамировать.
Бальзамирование — это же целая наука. Специальный раствор разводят с водой. И шприцем вводят в тело. Примерно литр жидкости, сделать надо около 50 уколов. Это позволяет замедлить процесс разложения тела. Впрочем, сейчас используется более профессиональный метод. Возле паха есть две большие артерии. Они открываются, подключается специальный аппарат, который выкачивает кровь, а вместо нее подает раствор.
В детстве я мечтал быть юристом. После школы поступил в Государственный налоговый университет в Ирпене. Учился на военной кафедре.
Когда был на четвертом курсе, у отца случился обширный инфаркт. Он неделю пролежал в коме. Я все время был рядом… А потом папа умер. Много осталось незакрытых заказов — люди уже внесли задаток за памятник, ждали. Я не мог подвести клиентов.
Перевелся на заочное отделение и занялся ритуальными услугами.
«Я знал: люди обязательно будут искать родных»
24 февраля 2022 года в четыре утра позвонил знакомый: «Война началась». Не поверил, пока не включил телевизор. Мы с ребятами сразу поехали заправлять машины. В то утро успели еще провести одно захоронение. Пока работали, над Гостомелем уже гудели вертолеты, слышались взрывы. После работы поехали в военкомат, но там сказали, что все уже выехали. Тогда мы собрались в Доме культуры в Немешаево — создали самооборону. С первого же дня начали патрулировать район.
Потом — оккупация. Страшных моментов было много. Каждый проезд мимо вражеского блокпоста — это как игра со смертью. Наведенные автоматы… Они не говорили, а просто целились.
Как-то я поехал домой покормить кота, проверить, цел ли дом. Уже темнело. Ездили тогда без света, могли только на секунду включить фары, чтобы сориентироваться на местности. Еду, машина подпрыгивает на холме и я вижу — метрах в 100 от меня российский бронетранспортер. Начали стрелять в мою сторону. Но не прямо в меня, а чуть выше. Успел крутануть руль, выскочить из машины и перепрыгнуть через забор.
Когда еще была связь, люди звонили и диктовали адрес, где был покойный. Мы старались доехать везде, где возможно, чтобы похоронить погибших по-человечески. Если удавалось, забирали тела на кладбище. А в те дни, когда мы не могли проехать мимо российских блокпостов, люди хоронили родных во дворах. Каждое захоронение мы старались фиксировать. Если была возможность, ставили кресты с именами. Я знал: оккупация закончится и люди будут искать своих родных.
Об освобождении мы узнали во время нашего тайного собрания. Поселок разбили на сектора, в каждом был ответственный человек. Мы собирались в определенном месте, чтобы понимать, кому нужны лекарства, где заканчивается еда. И вот едем на собрание — и видим машину с украинским флагом. Потом заехали БТРы. Это была наша разведка или ДРГ, расспросили нас об обстановке. А через несколько часов начала заходить техника Нацгвардии.
Тогда впервые за долгое время пришло ощущение, что можно перестать бояться.
«Работали на пределе возможностей, собирали по 30−40 тел за день»
Перед полномасштабным вторжением нам привезли фуру гробов. Около 40 штук. За время оккупации все они разошлись. После освобождения столичного региона позвонил поставщику.
— Нам нужны гробы. Можете привезти?
— Приезжайте и забирайте сами. Я их к вам не довезу.
Я собрал все деньги, что были, выпросил у знакомого десятитонный грузовик и через взорванные мосты поехал. Пока мы грузили гробы, позвонили из Бучи: «Надо помочь собирать тела».
Мы работали на пределе человеческих возможностей, собирали по 30−40 тел в день. Работу начинали в семь-восемь утра. Заканчивали в 23 часа.
Помню, как однажды приехали по указанному адресу. Там была небольшая ямка, из которой торчала кисть руки. Когда начали выкапывать, никак не могли вытащить тело. И я понял, что на нем лежит еще одно. Стали раскапывать вширь. Всего из той ямы достали шесть тел. Они уже начали разлагаться, работать надо было ювелирно, чтобы не оторвались конечности.
Нам выдали комбинезоны, которые не пропускают влагу. На лицо надевали медицинские маски. Но они не спасали от запаха разложенных тел. Их раскапывали лопатами, вытаскивали тросами. Складывали в спецпакеты и свозили на кладбище на улице Депутатской в Буче. Там их перегружали в рефрижераторы и развозили по моргам.
Многим мы помогали найти тела: обзванивали штабы, создали свои чаты, куда сбрасывали фотографии из морга — особые приметы, татуировки.
Одна бабушка знала, что ее сына убили. Чтобы найти тело, открывала все спецпакеты — искала его. Когда нашла, положила ему в карман носовой платок — так его обозначила.
Место захоронения одного из убитых назвал российский оккупант, которого взяли в плен. Показал место, где человека прикопали. Когда мы приехали, тела уже почти не было. Только кости.
Тела собирали до зимы. Ни разу не возникало мыслей, чтобы все бросить. Я откапывал тела, потому что это должен был кто-то делать.
«Самый дорогой памятник, который ставил? 250−300 тысяч гривен»
В моем деле правила постоянно меняются: то свидетельства о смерти выдают в сельсоветах, то только в ЗАГСах. А с памятниками вообще отдельная история. Надо держать в голове сотни нюансов: размеры тумб, толщину арок, виды камня. На все разные цены, и их надо знать.
Сейчас в моде памятники из фотостекла. Их устанавливают между двумя колоннами или врезают в камень. На плиты чаще стали клеить QR-коды: наводишь телефон — и переходишь на сайт с биографией человека.
Самый дорогой памятник, который ставил, стоил около 250−300 тысяч гривен. Это был заказ семьи погибшего военного. Мы везли его в Сумскую область. Сумма такая большая из-за материала и сложности работы. Там было два огромных полотна фотостекла — 160 на 70 сантиметров, а между ними — дорогой мрамор. Мать погибшего хотела, чтобы на мраморе выгравировали стихотворение. В нем было 1400 символов. Делали глубокую пескоструйную выбивку букв, а затем покрывали их сусальным золотом. Каждая буква обошлась в 28 гривен. Над этим объектом работали полгода. Все сделали, а потом ехали заливать бетон, неделю жили в Сумской области, чтобы все смонтировать.
«Ребята лежат плечом к плечу, равные в своем подвиге»
Самым важным проектом для меня стала Аллея Славы в Немешаево. Мы сами все разрабатывали. Взяли за образец ту, что в Буче, но немного переделали. Там между могилами засыпана земля, а у нас люди сказали: «Мы так не хотим, потому что тогда к могиле трудно подойти, чтобы поцеловать фото или возложить цветы». Поэтому мы все выложили брусчаткой.
Некоторые семьи хотят для своего защитника что-то особенное, уникальное. Но у одной семьи есть возможность поставить целый «мавзолей», а у другой едва хватает на маленькую плиту. Приходилось часами объяснять, почему на Аллее все могилы должны быть одинаковыми. Ребята лежат плечом к плечу, равные в своем подвиге.
Работа была тяжелой и физически. Снимали грунт, потом по две машины бетона заливали за раз. А затем надо было ждать, чтобы оно все устоялось. Несколько месяцев работали до ночи под прожекторами. Руки в бетоне, а на телефон постоянно сбрасывают макеты фотостекла, стихи. И надо все проверить, потому что это же на века делается.
«Самое страшное — собирать разорванные тела»
Иногда бывает по пять захоронений в день. Морально это истощает. Самое страшное — собирать разорванные тела. Например, когда человека сбил поезд.
Работа часто снится. То кого-то хороним, то стою у могилы или несу гроб.
На похоронах стараюсь не плакать. Но не могу сдержать слез, когда хороним детей или тех, кого знал лично.
Люблю свою работу за то, что она важна. Это то, без чего никто не сможет обойтись. Во-вторых, есть стабильность. Если день не очень загружен, то работаю преимущественно до обеда — похороны обычно заканчиваются к 14−15 часам.
Лучшая перезагрузка для меня — рыбалка. Чтобы уехать куда-то подальше, и обязательно без телефона.