Для иллюстрации этой неопределенности приведу вам пример с заявлением Трампа о "20 танкерах". На борту Air Force One он заявил, что Иран "подарил" США 20 танкеров с нефтью в качестве "знака уважения". Об этом пишет Игорь Семиволос.

Как Иран продемонстрировал силу, а Трамп даже не понял

На самом деле Иран не подарил нефть США. Тегеран позволил пройти нескольким танкерам – по имеющимся данным, под пакистанским флагом – через пролив, который он сам же заблокировал. Цифры у Трампа, кстати, постоянно менялись: сначала 8, потом 10, потом 20. Независимой верификации движения этих судов не было. Но и это не самое важное.

Важнее, как по мне, – это семиотика события. Каждый танкер, который проходит "с разрешения Тегерана", усиливает иранский нарратив: мы контролируем пролив и решаем, кто и когда через него проходит.

Иран не сделал уступку – он, наоборот, сделал заявление о силе. Трамп прочитал его как жест доброй воли, потому что нуждался в победе. Иран предоставил ему именно столько, сколько нужно для внутреннего потребления, и ничего больше.

Выбор пакистанских танкеров является отдельным рассчитанным сигналом. Пакистан – ядерное исламское государство, которое поддерживает отношения и с Вашингтоном, и с Тегераном. Пропустить именно их означает: мы защищаем "своих" и при этом избегаем прямой конфронтации с США.

Стратегическая слепота Трампа

Но более глубокая проблема заключается даже не в том, что Трамп неправильно интерпретировал сигнал. Она – в стратегической слепоте. Ормузский пролив был открыт в начале конфликта. Его закрытие не является естественным положением вещей – это прямое следствие войны, которую начали без плана защиты важнейшего энергетического узла планеты.

К сожалению, нет простого выхода из этой ловушки. Военное "повторное открытие" пролива является иллюзорным – география и физика на стороне Ирана. Даже при захвате ключевых точек вблизи островов Иран сохраняет способность наносить удары по танкерам с расстояния через беспилотники, ракеты и военно-морские прокси-системы.

Захват островов изменит тактическую картину, но не лишит Иран возможности навязывать расходы издалека и рискует дальнейшей эскалацией без гарантии восстановления морской безопасности.

Дипломатическая альтернатива имеет свою цену. Любое соглашение по Ормузу фактически легитимизирует иранский контроль над международным водным путем, что является прецедентом с далеко идущими последствиями для международного морского права.

И здесь возникает ключевой парадокс. Иран сделал шаг, который трудно вернуть назад, не платя определенной цены. Даже если Тегеран захочет деэскалации – он не может просто открыть пролив без того, чтобы это не выглядело как капитуляция перед американскими угрозами. Поэтому "замораживание" является более реалистичным результатом, чем соглашение – оно не требует ни от одной стороны публично признать поражение.

В результате Трамп получил "20 танкеров" и назвал это победой. Иран получил подтверждение, что контролирует пролив и что мир это молча признает. Оба могут сказать своей аудитории, что победили. Это не деэскалация, а равновесие страха, где Иран удерживает структурное преимущество, пока переговоры продолжаются.

Нынешний кризис связан не только с действиями Ирана. Он связан с с провалом стратегического предвидения – с тем, что операцию начали, не подумав, что делать с проливом. И "20 танкеров" Трампа является симптомом именно этого провала.