«Уберите случайных людей». На каком этапе чаще всего дает сбой система поддержки военных — интервью с основательницей «Янголи Трійки»
Основательница патронатной службы «Янголи Трійки» Гайка — о лечении раненых, пробелах в государственной системе сопровождения, женщинах в армии и необходимости изменений в ветеранской политике.
Основательница патронатной службы «Янголи Трійки» Гайка — о лечении раненых, пробелах в государственной системе сопровождения, женщинах в армии и необходимости изменений в ветеранской политике.
Елена Толкачева, также известная как Гайка, — украинская военнослужащая, основательница патронатной службы «Янголи Трійки». Служба была создана в 2014 году в составе тогда еще батальона «Азов». Всё началось с небольшой группы волонтеров, которые занимались организацией похорон первых погибших добровольцев, посещали раненых в больницах, находили специалистов, обеспечивали медикаментами и помогали решать бюрократические вопросы.
Сегодня «Янголи Трійки» работают на весь Третий армейский корпус. Они масштабируют свой опыт в сотрудничестве с Генеральным штабом: в настоящее время ведется работа по созданию подобных служб в каждой бригаде Сил обороны.
В интервью NV Елена Толкачева рассказывает о том, благодаря чему ей удалось превратить патронатную службу в масштабную систему, объясняет, кто и как должен восполнять пробелы в сопровождении и поддержке военнослужащих и ветеранов, а также рассуждает о взаимодействии с государственным сектором.
— Вы начали создавать службу патроната еще в 2014 году, когда подобной системы в Украине фактически не существовало. Что тогда было главной проблемой?
— Я начала выстраивать эту службу непосредственно в 2014 году, когда создавался батальон «Азов». Это происходило по принципу органичного заполнения пробелов в самой государственной системе: на тот момент подразделению катастрофически не хватало медицинского обеспечения. Не существовало даже элементарного ритуала захоронения погибших. Мы не понимали, как социальные службы или МВД должны связываться с родителями.
Всё происходило в бешеном темпе войны. Ты просто выполняешь критически важные задачи, и именно на их основе впоследствии сформировалась целостная система полного социального сопровождения военнослужащего: от эвакуации и направления в медицинские учреждения до оформления выплат и льгот для семей.
Главной проблемой было отсутствие медицинской системы. Для милиции — а напомню, что батальон «Азов» изначально был батальоном милиции особого назначения, — в Киеве работал лишь центральный госпиталь МВД, однако там, как и во всей стране, совершенно не было специалистов по боевым травмам и минно-взрывным ранениям. Киевский городской госпиталь МВД отказывался принимать раненых из «Азова». Когда в больницу Мечникова в Днепре поступали первые раненые с тяжелыми повреждениями от пуль калибра 7,62 мм и выше, хирурги оперировали, руководствуясь учебниками 1945−1947 годов издания. Эти книги им находили и привозили волонтеры.
В гражданских больницах лекарств не было вовсе. Там привыкли к гражданским пациентам, с которых требовали деньги за каждую ампулу. А тут — бойцы, с которых денег не возьмешь. Поэтому хирурги передавали списки необходимых препаратов волонтерам. При каждой больнице тогда работали волонтеры, опекавшие двух-трех бойцов. Мы же сразу систематизировали этот процесс: за лечение бойцов у нас непосредственно отвечала патронатная служба.
Это также касалось организации похорон, документального сопровождения и оформления выплат семьям погибших и пропавших без вести. Всё это мы брали на себя, чтобы изможденным семьям не приходилось самостоятельно обивать пороги кабинетов.
За годы работы патронатная служба выросла в обширную сеть людей, работающих как единая система. Благодаря чему вам это удалось?
Во-первых, для нашего командира, который вел в бой молодых ребят, это было принципиально важно, поскольку он из тех людей, кто несет ответственность за бойцов от начала и до конца.
Во-вторых, благодаря мотивированным людям, которые присоединились на разных этапах. Вначале я собрала самых ответственных волонтерок из ключевых регионов эвакуации — Днепра, Харькова, Киева, Львова. Они и стали «костяком» службы.
Хочу отдельно упомянуть Оксану Католикян. Она работала в Днепре, была волонтером при больнице Мечникова. Это было самое тяжелое направление, куда свозили бойцов с боевыми травмами: черепно-мозговыми, ампутациями, повреждениями позвоночника. Мы познакомились и поняли, что работаем на одной волне. Она выходила сотни тяжелораненых. Если бы ее не было рядом с этими бойцами, половина из них просто умерла бы в больнице. Сейчас Оксана — волонтер в «Азове».
В частности, девушки из нашей службы вдвоем выполнили огромный и тяжелейший объем работы, занимаясь оповещением семей погибших на «Азовстали» и в Мариуполе. Тогда у нас погибло 337 человек. Ежедневно они получали фотографии сослуживцев, созванивались с выжившими и выясняли обстоятельства, чтобы сообщить их семьям. Параллельно мы организовывали логистику и вывозили сотни семей за границу автобусами через Львов. Бывали трагические случаи: семья едет в поезде во Львов, а в это время их боец погибает, и наши девушки встречают их прямо на вокзале с этим известием.
С началом полномасштабной войны к нам стали массово присоединяться девушки: жены тех, кто воюет, сестры, матери, а также просто молодые девушки и парни, считавшие своим призванием заботу о раненых воинах. Кроме того, к нам пришла молодежь из нашего учебного лагеря «Азовец». Это юноши и девушки 18−19 лет, которые сознательно приходят помогать раненым и семьям погибших, а также брать на себя заботу о семьях пропавших без вести. Они выдерживают колоссальную психоэмоциональную нагрузку.
Еще одна женщина пришла к нам в начале АТО — мать раненого бойца. Парню грозила ампутация, и мы долгое время вместе боролись за его выздоровление. А когда сына поставили на ноги, она уже не смогла остановиться и осталась работать в нашей службе, помогая другим. И вот уже все эти годы она работает, сопровождая раненых.
— Какие потребности военнослужащих и их семей сегодня остаются наиболее неурегулированными со стороны государства?
— Прежде всего это качественное лечение. В Украине до сих пор нет адекватной, централизованной системы лечения военных. Всё держится на волонтерах и личной инициативе отдельных врачей. К военным госпиталям и больнице Мечникова претензий нет — они работают на пределе человеческих возможностей. Но мы постоянно сталкиваемся с тем, что в гражданских больницах нет даже элементарного.
Есть и системные проблемы. Например, отсутствуют пластины для остеосинтеза — их не покрывает пакет НСЗУ.
Следующая проблема — катастрофическая ситуация с пациентами, получившими ожоги. В Украине есть всего три отделения, занимающихся лечением тяжелых ожогов: в Киеве, Львове и Виннице. Из-за нехватки финансирования и специального оборудования они просто не справляются с глубокими ожогами большой площади. В рамках программы MedEvac Ukraine пациентов с тяжелыми ожогами в течение первых трех критических дней должны принимать страны ЕС через специальный хаб в Польше.
Однако летом в Европе часто возникают лесные пожары, поэтому местные клиники резервируют места для собственных граждан. К тому же, это период отпусков у европейских врачей. В такое время отправить нашего раненого в Европу очень сложно.
Я инициировала расширение программы медицинской эвакуации на США. Американские негосударственные организации и клиники готовы самостоятельно изыскивать средства для наших бойцов. Однако мы столкнулись с логистической проблемой: спецрейс из Польши в США стоит около 150 тысяч евро. У Минздрава нет механизма оплаты такого перелета, но помочь нам в этом вызвались народные депутаты, предложив внести соответствующие изменения. В настоящее время заместитель министра здравоохранения по вопросам европейской интеграции Василий Стрилка курирует этот вопрос и работает над внесением изменений в подзаконные акты, чтобы государство выделяло средства на транспортировку раненых в США.
Но параллельно мы должны начать строительство собственного современного ожогового центра в Киеве — такого же масштабного, каким когда-то был центр в Донецке.
Еще один пробел — долговременный уход за паллиативными пациентами. Специализированных учреждений для них практически нет, а те, что существуют, находятся в плачевном состоянии.
Министерство по делам ветеранов благодаря бывшему министру Наталье Калмыковой реализовало экспериментальную программу, выплачивая учреждениям по 5000 грн в день за уход за каждым таким пациентом. Это значительные средства, которые стимулировали хосписы повышать уровень сервиса до высоких стандартов. Однако большой вопрос — почему этим занимается Министерство по делам ветеранов, а не НСЗУ или Минздрав.
Министерство социальной политики годами саботировало процесс протезирования. Мы вели с ними борьбу весь 2024 год. Они устанавливали настолько низкие предельные цены на протезы, что раненым ставили простейшие механические модели. Бывшая министр на заседаниях рабочих групп прямо мне заявляла, что высокотехнологичный бионический коленный сустав — это как Bentley, «дорогой аксессуар», и пусть парни с двойной ампутацией сначала «научатся ездить на условном Mitsubishi». Это дикость. Человеку с высокой двойной ампутацией необходимо бионическое колено с микропроцессором стоимостью в десятки тысяч долларов, чтобы он банально не падал и мог ходить.
— Почему, по вашему мнению, в Украине до сих пор не налажены эти медицинские и бюрократические процессы? Чего не хватает больше всего: денег, специалистов или того, что называют политической волей?
— Я считаю, что причина прежде всего кроется в служебной халатности и непрофессионализме руководства Министерства здравоохранения. Европейцы готовы выделять миллионы на прозрачные медицинские проекты. Однако гражданская медицина погрязла в коррупционных привычках, унаследованных еще с 90-х годов. У нас мизерные, унизительные зарплаты у гражданских врачей и медсестер. Как можно мотивировать врача или санитарку, которых оформляют на 0,2 ставки и платят 2000 гривен, круглосуточно выхаживать тяжелораненого?
Наши ребята на фронте рискуют жизнью, когда под обстрелами выносят раненого с поля боя. Эвакуационная бригада рискует жизнью, пока везет его в стабилизационный пункт. Врачи на стабпункте делают невозможное, чтобы стабилизировать состояние раненого. Военный госпиталь в Харькове делает всё, чтобы спасти конечности. А затем бойца перевозят в гражданскую больницу, где он умирает из-за отсутствия должного ухода, инфекции или нехватки элементарного препарата. Это — ужас.
Общество должно осознать: мы теряем нацию не только на поле боя, но и в больницах.
Государство должно в разы повысить зарплаты врачам, чтобы они не уходили в частные клиники или за границу и не навязывали больным «списки лекарств», а были мотивированы спасать жизни защитников.
— На каком этапе сегодня чаще всего дает сбой система поддержки военнослужащих: во время службы, после ранения, при демобилизации или уже при возвращении к гражданской жизни?
— Самый серьезный провал — на этапе первичного звена гражданской медицины и реабилитации, где боец остается один на один с гражданской системой.
Когда военнослужащий приезжает домой в краткосрочный отпуск и хочет проверить здоровье, обращаясь в свою поликлинику, он слышит: мол, запишитесь в электронную очередь — талончик можно взять только на следующий месяц. Это недопустимо. У бойца должна быть возможность попасть к профильным врачам для полного чек-апа без очереди.
Мы создали прецедент: на базе Центра кардиологии и кардиохирургии в Киеве Патронажная служба Третьего армейского корпуса совместно с руководством учреждения открыла Офис ветерана. Это направление в больнице возглавил наш ветеран; кроме того, на работу были приняты два координатора из числа жен военнослужащих. Приезжая в отпуск в Киев, боец за полдня проходит полный кардиометаболический чек-ап.
Такие офисы для ветеранов должны работать в каждой больнице страны. Ветеран должен заходить в медицинское учреждение и чувствовать уважение, а не слышать от гражданских в очереди, что они вообще-то две недели ждали талончик.
— Где проходит граница между ответственностью армии, государства, общины, семьи и волонтеров за военнослужащего?
— Вся эта ответственность должна лежать исключительно на государстве. Это должна быть четко отлаженная система, в которой ветерану или раненому не приходится никуда бегать, что-то искать или выпрашивать. Разумеется, должны плодотворно работать и общественные ветеранские организации, и я считаю, что они должны работать в первую очередь за счет государственных грантов.
Когда военнослужащий получил ранение или демобилизовался, к нему в больницу или домой должен приходить специалист службы сопровождения и говорить: «Здравствуйте. Я ваш социальный менеджер. Какие у вас проблемы? Какие выплаты или льготы еще не оформлены? Мы всё сделаем за вас».
Мы разработали эту модель, представили её генералу [Александру] Сырскому, и он инициировал создание патронатных служб во всех бригадах Сил обороны. Мы уже два года обучаем эти подразделения вопросам гражданско-военного сотрудничества.
Однако процесс идет очень медленно, поскольку во многих бригадах командиры вообще не понимают, зачем нужна патронатная служба. К тому же должности в этих подразделениях нередко занимают родственники или «кумовья», которые просто сидят в тылу и ничего не делают, — вместо того чтобы назначить туда мотивированного раненого ветерана (или ветеранку) либо кого-то из семьи погибшего бойца.
На каждом совещании я требую: проведите жесткий аудит всех должностных лиц в системах гражданско-военного сотрудничества, уберите оттуда случайных людей.
— Как изменилась роль женщин в армии за последние годы и изменилась ли вместе с этим система поддержки женщин-военнослужащих?
— В нашем подразделении нормальное, адекватное и равноправное отношение к женщинам было заложено еще с 2014 года. Но в целом, на мой взгляд, в войсках происходят колоссальные и очень позитивные изменения. Например, сейчас появилось много женщин на ответственных должностях в Генеральном штабе, а также в штабах родов войск и корпусов. Приходя сегодня на совещание, видишь, что половина зала — это женщины в форме.
Также появилась анатомическая женская форма и специальные бронежилеты, разработанные с учетом женской анатомии. Напомню, что раньше из-за мужских плитоносок у женщин возникали серьезные проблемы с молочными железами. В целом уважение к женской экспертизе в армии возросло многократно.
— Приходится ли вам до сих пор сталкиваться с гендерными стереотипами в отношении женщин в армии?
— У нас в подразделении этого нет. Если женщина — профессионал, качественно и четко выполняет свою работу, она пользуется абсолютным уважением со стороны любого бойца или командира. Стереотипы сохраняются разве что у сугубо гражданских чиновников, которые до сих пор воспринимают войну сквозь призму каких-то устаревших представлений.
— Если говорить о будущей ветеранской политике, какой она должна быть? И как в ней должны учитываться гендерные аспекты?
— Ключевой гендерный компонент в ветеранской политике — защита репродуктивного здоровья и права на родительство.
Еще с 2022 года мы требовали от государства внедрения бесплатной программы сохранения биологического материала — а именно криоконсервации спермы и яйцеклеток для военнослужащих, а также бесплатного ЭКО-оплодотворения. Этого удалось добиться: программа НСЗУ заработала.
Однако сейчас государство оплачивает лишь одну стимуляцию для женщины. Для качественного забора яйцеклеток женщине требуется как минимум 3−4 стимуляции, ведь одна процедура стоит около 1,5−2 тысяч долларов. Я убеждена, что НСЗУ должна расширить этот пакет услуг.
Перед демобилизацией каждая военнослужащая должна получать четкий буклет с исчерпывающим перечнем всех медицинских, психологических и репродуктивных программ, которые государство в дальнейшем гарантирует ей как ветерану.
Женщина, отправляющаяся на фронт, должна знать: если она вернется с тяжелым ранением или будет демобилизована в возрасте, когда родить сложнее, у нее будет сохраненный биологический материал. Даже если после войны у нее возникнет ПТСР, не будет мужа или она по какой-либо причине не сможет построить отношения, она должна получить законное право использовать донорский материал и родить ребенка за государственный счет — в том числе с помощью суррогатного материнства.