Украденная невеста

Украденная невеста

В 1929 году он украл девушку прямо с поля, связал и увёз в лес, а она грозилась посадить его в тюрьму. Только спустя годы она поняла, что этот отчаянный поступок спас её от участи, о которой страшно даже вспоминать.

История эта передаётся в нашей семье из поколения в поколение. Честно скажу — когда я впервые её услышала, то подумала, что бабушка шутит. Ну как так — украл девушку среди бела дня, да ещё и счастливы вместе всю жизнь прожили? Не бывает так. А потом я узнала подробности. И теперь расскажу вам. Только вы уж не перебивайте, слушайте по порядку.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИЮЛЬ 1929 ГОДА

Солнце только-только поднялось над дальним лесом, а Люся уже стояла в поле. Спина ныла с самого рассвета, руки, привычные к труду, двигались сами собой — захват, срез серпом, укладка. Захват, срез, укладка. Так повторялось сотни раз, и не было этому конца.

Рядом работали отец Фёдор Кузьмич и двое братьев — Василий и Пётр. Мать, Мария Петровна, шла последней, подбирая то, что мужики небрежно оставляли.

— Люська, ты чего замедлилась? — окликнул её Пётр, старший. — Солнце вон уже где, а мы ещё половину поля не прошли.

— Иду я, иду, — отозвалась девушка, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — Устала малость.

— Устала она, — проворчал Василий, но без злости. — Двадцать один год, а туда же — устала. Вот мне бы твои годы…

— А что тебе мои годы? — огрызнулась Люся. — Ты вон женился в двадцать, а теперь только и знаешь, что жену свою нахваливать.

— Так потому и нахваливаю, что хорошая.

— Тише вы, сороки, — вмешалась Мария Петровна. — Работайте. Не ровен час, председатель мимо поедет — а мы тут языками чешем.

Упоминание о председателе подействовало мгновенно. Все замолчали. Даже отец, который до этого хмуро смотрел в землю и о чём-то думал, только сильнее сдвинул брови.

Думал он о колхозе.

О том, что весной следующего года у них планируют организовать общее коллективное хозяйство. И надо ли оно ему? И так налоги душат, а тут ещё возьми да отдай своё хозяйство на общий двор. Лошадь, корову, инвентарь — всё в общий котёл. И пшеницу, которую он с таким трудом вырастил, тоже.

Может, и правильно он сделал, что зерно перевёз в тайник? В старую избушку деда-егеря, что стояла в лесу лет десять без присмотра. А то ещё и его отдай под видом излишков. Лучше он его в субботу продаст на ярмарке. Все копеечка будет. Дочке вот обувку на осень справит, да сыновьям рубахи новые купит. А ежели ещё останется — матери на платок.

— Фёдор, — позвала его жена. — Ты чего застыл?

— Думаю, — коротко ответил он и снова взялся за серп.

Обедать сели у копны. Мария Петровна развернула узелок — варёные яйца, хлеб, лук да соль. Ели молча, только изредка перекидываясь короткими фразами.

— Батя, а верно говорят, что колхоз будет? — спросил Пётр.

— Говорят.

— А мы вступим?

Фёдор Кузьмич долго не отвечал. Потом сказал:

— Поживём — увидим.

— А чего видеть-то? — не унимался Пётр. — Я вон в газете читал, что теперь по-новому надо. Что кулаков раскулачивают.

— Ты читал, — усмехнулся отец. — А ты знаешь, кто такие кулаки?

— Ну… Богатые. Что на батраках работают.

— Вот именно. А мы на батраках работаем? Нет. Мы сами пашем, сами жнём, сами молотим. Никого не нанимаем, никого не обираем. Стало быть, не кулаки.

— А Морошина почему тогда? Он тоже сам работал…

— Морошин, — Фёдор Кузьмич помрачнел. — Морошин долгов набрал, мельницу хотел поставить. Вот и попал.

— Так за долги раскулачивают? — удивился Василий.

— Не за долги, — отрезал отец. — За то, что неугоден стал. Ладно, хватит об этом. Язык до добра не доведёт.

Люся слушала этот разговор и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она не понимала до конца, о чём говорят мужики. Но что-то в голосе отца заставляло её насторожиться.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РАЗГОВОР С НЮРКОЙ

После обеда мать сказала:

— Люська, заканчивай работу. Ступай домой, скоро стадо погонят. Встреть коров и подои. Да картошку варить поставь.

— Хорошо, мама.

Девушка сложила охапку травы в общий стог, кинула серп в телегу и направилась в сторону дома. Шла она быстро, напевая под нос какую-то песню, которую слышала на вечорке.

Дорога вела мимо поля, где артель пшеницу выращивала, потом спускалась к картофельным посадкам, а оттуда уже рукой подать до деревни.

У колодца её окликнули:

— Люсь! Люсь, постой!

Это была Нюрка — соседка и лучшая подруга. Она сидела на срубе с ведром в руках и улыбалась так, будто у неё был какой-то секрет.

— Чего тебе? — Люся остановилась.

— Садись, поговорим.

— Некогда мне, Нюр. Мамка велела коров встретить, картошку поставить.

— Успеешь. Пять минут ничего не решат.

Люся вздохнула и присела рядом. Нюрка тут же оживилась:

— Слушай, я вчера у Лёхи была. Ну, у жениха моего. И там Гришку Елесина встретила.

— Ну и что?

— Как что? Он про тебя спрашивал.

— Пусть спрашивает, — пожала плечами Люся. — Мне-то что?

— Люсь, ну чего ты как неродная? — Нюрка даже руками всплеснула. — Парень по тебе сохнет, а ты…

— А я ему сказала — не люблю. И не полюблю.

— Чего ты ждёшь-то? — не унималась подруга. — Я вот скоро замуж выхожу за Лёху, а тебе уже двадцать один год, а ты всё не сосватана. Чем тебе тот городской не угодил, что за тобой ухаживал? Али батьке твоему не по нраву пришёлся?

— Батьке по нраву. Но я не хочу за него замуж идти. Пойду только за того, кого люблю.

— А ты кого-то любишь? — Нюрка замерла с открытым ртом. — А отчего ж я не ведаю?

— Да никого я не люблю. Коли так случится — так ты первая узнаешь.

— Хоть бы, — вздохнула Нюрка. — Слышь, Люсь, а мы на свадьбу Гришку Елесина позвали.

— Ну позвали и позвали. Мне-то чего?

— Тебе, быть может, и ничего, а вот ему… Сохнет он по тебе, все это знают, и все видят, окромя тебя.

— И я это вижу. Только на кой мне Гришка? Что в нём хорошего? Сирота, с десятилетней сестрёнкой на руках. Работал батраком у Барышникова, а теперь где придётся подрабатывает.

— Неужто совсем не нравится? — огорчилась Нюрка. Григорий был близким другом её жениха, хорошим человеком, и было даже обидно за него.

— Нравится. Но нравиться и быть любимым — не одно и то же. Ладно, Нюр, — Люся схватила своё ведро. — Пойду я, работы полно.

Она уже отошла на несколько шагов, когда Нюрка крикнула ей вслед:

— А ты знаешь, что Гришка-то в Березовке батрачил у Морошина? Того, что раскулачили?

Люся остановилась.

— Ну и что?

— А то, что он теперь без работы остался. Совсем без ничего. Одна сестрёнка на руках, а дохода никакого.

— Мне-то что до этого?

— Ничего, — вздохнула Нюрка. — Ничего, Люсь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОХИЩЕНИЕ

Тот самый июльский день начался как обычно. Люся работала в поле с самого утра, помогала матери, потом отправилась домой — встречать коров.

Дорога шла мимо лесополосы. Птички пели, солнце ещё ярко светило, ничего не предвещало беды.

Как вдруг, словно из ниоткуда, взялся Гришка.

Он вышел из лесополосы и преградил ей дорогу.

— Гришка! А ты чего тут? — она испуганно икнула от неожиданности.

— За тобой я, Люсь. Пойдём со мной.

— Ты чего, ополоумел? — она вскинула голову и посмотрела на него сердито. — Никуда я с тобой не пойду. Ишь, выискался какой!

— А я и спрашивать не буду.

Он подошёл и закинул девушку на плечо. Она пыталась кричать, но поняла, что это бесполезно — никто не услышит, слишком тихое место он выбрал. Да ещё взял и прижал её голову так, что кричать она громко не могла.

Люся попыталась вырваться, кусаться и царапаться, но Григорий держал девушку крепко.

— Пусти! Пусти, слышишь! Мне надо домой!

— Не надо тебе домой.

— Гришка, ты чего, ополоумел? Куда ты меня тащишь?

Но он не ответил.

Пронеся её через посадку, Гриша закинул девушку в телегу с сеном. А потом связал руки и заткнул ей рот платком. Она лишь в ярости вращала глазами, а потом затихла и откинулась на сено.

Глупая шутка! Ничего, он за неё поплатится! Братья и отец шкуру с него снимут за неё. Она посадит его! Он сгниёт в тюрьме!

Ей было страшно, когда Гриша привёз её в какую-то землянку в лесу. Там было всё обустроено — матрас на полу, хлеб и вода в углу. Чисто, и даже лампа керосиновая была.

Григорий опустил её на матрас и развязал.

— Отпусти меня, — взмолилась она. — Пожалуйста. Что тебе от меня надо?

— Отпущу. Но не сейчас…

Он вышел, заперев её снаружи и на дверь повесив замок.

Остаток вечера девушка провела одна в землянке. Она металась по ней, как зверь в клетке, пыталась найти выход, но стены были крепкие, а дверь — заперта.

Григорий же вошёл только ночью, устроившись на сене в углу.

— Гриш, ну зачем ты это делаешь? — спросила она тихо. — Отпусти меня, и я никому не скажу. Честное слово, никому.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что тогда тебя отправят.

— Куда отправят? О чём ты?

Он молчал. Люся чувствовала, как от его молчания становится только страшнее.

— Гришка, ну скажи мне! Что ты знаешь? Ты что-то знаешь про мою семью?

— Спи, Люсь. Утром поговорим.

— Не буду я спать! — она вскочила. — Ты не можешь меня тут держать! Это незаконно!

— Может, и незаконно, — согласился он. — А может, и нет.

Она то грозилась посадить его, то обещала, что никому ничего не скажет. Он не трогал её, но от этого легче не было — Люсе всё равно было страшно.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ПРАВДА О КУЛАКАХ

На следующий день, вернее утром, Григорий куда-то ушёл. Вернулся он через пару часов. Открыв дверь землянки, он глянул на неё, и Люся заметила бледное лицо парня.

— Что ж ты такой испуганный? Неужто люди прознали, что ты украл меня? Пришёл попрощаться перед тюрьмой?

— Случилось то, чего я боялся. Люся, твоих родителей раскулачивают.

— Ты что такое говоришь? — она вскочила с матраса, на котором сидела, и со злобой глянула на парня. — Ты чего мелешь, окаянный?

— Послушай меня, Люся… Два дня назад раскулачивали Морошина, что живёт в двух домах от меня. И я случайно услышал вашу фамилию. Я кинулся тут же к твоему отцу, но он меня даже слушать не стал. Знаешь, что дядя Фёдор мне сказал? Мол, колхоз только в следующем году будет организован, и что он вступать в него будет, скорее всего. А раскулачивать его не за что — батраков он не нанимает, излишки не укрывает. Только я о другом слышал. Мол, кого-то нанял, но не заплатил.

— Да не нанимает батя никого, чтобы не прослыть кулаком и эксплуататором, — покачала головой Люся. — Если только вот Лёнька-пьяница постоянно тёрся у отца, просил у него копейку на самогон или хоть стакан ему налить. Вот батька и рассердился — мол, заработай. Только он у матушки самогон стащил и выпил, а потом работу пьяным делал спустя рукава. Отец, когда это увидел, прогнал его. Так неужто из-за пьяницы-Лёньки отца кулачить будут?

— Я не знаю, Люсь, — развёл руками Григорий. — Отец твой сказал то же самое — мало ли, кому там Лёнька жаловался. Кто ему поверит? Всё село его знает. А вчера… Я утром шёл от станции, где уголь разгружал, и увидел, что какой-то мужчина ведёт участкового и председателя сельского совета к лесу. Думаю — а чего они туда пошли такой компанией? Любопытно мне стало. Тихонько проследил за ними и увидел, что они к старой ветхой избушке твоего покойного деда-егеря пошли. Они крутились возле, участковый что-то писал. А потом они ушли. Я тихонько подошёл и увидел шесть мешков пшеницы.

Люся побледнела. Действительно, отец снёс туда пшеницу, он должен был оттуда забрать её в субботу и продать на ярмарке. Это неучтённые излишки, которые батя не собирался сдавать государству. Но как про это прознали? Отец и братья ведь всё тихо сделали, по ночи.

— Почему ты к отцу в поле не пошёл? Почему не предупредил? — она побледнела.

— Потому что однажды твой отец меня уже не послушал, — сурово сказал Гриша. — В тот день, когда я его первый раз предупредил, он меня голытьбой назвал, и сказал, что я сочиняю небылицы, чтобы перед вашими глазами орлом прослыть. Только даже если ты и обратишь на меня своё внимание, он никогда тебя за меня не отдаст. Мол, босота я. Вот я и решил… Я знаю, куда ссылают кулаков и что их ждёт — у нас двоих за последние полгода отправили в дальние края. Я не хотел тебе такой участи.

— Отпусти меня! Я должна быть с отцом и матерью. Где они сейчас?

— Поздно уже, Люсь… За ними на рассвете пришли. Когда я в Ивановку пришёл, их уже на станцию отправляли, а ваш дом описывали. Выходит, они уже должны быть на станции или вёрст двадцать отсюда.

Люся заплакала, жалобно, как щенок маленький.

— Они меня искали, они ночь не спали, а ты… Ты… Как ты мог так поступить? Ты заставил их мучиться, меня измучил, а теперь они и вовсе в ссылку отправлены и не знают, где я и что со мной.

— Знают, — успокоил он её. — Когда они выехали из села с двумя конвоирами, мне разрешили подойти к их телеге. И я сказал, где ты и что с тобой. Обещал тебя в обиду не давать и за тобой приглядеть. Обещал, что женюсь на тебе и ты станешь женой обычного крестьянина, рабочего пролетария. И что тебе ничего не будет грозить.

— Ты врёшь!

— Держи… Твои? — он протянул ей метрику.

— Мои. Откуда они у тебя? — она схватила свои документы.

— Это матушка твоя передала. Она успела сунуть документы за пазуху. Это ещё одно доказательство, что твои родители знают, где ты.

— Ты врёшь! Как только у меня будет возможность — я пойду в сельский совет, к участковому… Я кричать буду так, что все услышат и узнают — ты украл меня, похитил!

— И что дальше, милая? — он присел рядом. — Дальше что, как думаешь? Ну посадишь ты меня. Да, арестуют, быть может, но я то буду упираться и говорить, что не ведаю, о чём ты толкуешь. Кто видел, что я тебя украл? А землянка эта и вовсе тоже твоим дедом выкопана ещё лет десять назад при его жизни, он здесь дичь хранил. Я тогда мальчишкой был, мне очень интересны были разговоры с лесником Пантелеем. И уж я никак не думал в детстве, что его землянка пригодится мне, чтобы спасти его внучку. Ты ступай, Люсь… Жалуйся… Дочка кулака, поедешь вслед за родителями и братьями. Скажут, что ты сама укрылась, убежала и пряталась в землянке, а теперь от страха перед неизвестностью пришла и небылицы выдумываешь.

— А если бы за моими не пришли, сколько бы ты меня держал?

— Я не знаю, Люсь. Я даже не думал об этом, — пожал он плечами. — Я вздремнул на работе, мне сон нехороший приснился. Лицо твоё бледное, тайга какая-то и ты руки тянешь и просишь тебя спасти. Не думал я о завтрашнем дне, делал так, как сердце велит. И, видишь, оно меня не обмануло.

— Тут услышал, там подслушал, здесь посмотрел. Разве так бывает? — прошептала она. — Сочиняешь ты небылицы!

— Бывает, ещё как бывает, — он сделал шаг к ней. — Когда беда с моим отцом случилась, матушка места не находила. Чувствовало её сердце беду. В один день она задыхаться стала, а потом как заревёт! Помнится мне, что испугался я шибко. А потом нам весть пришла, что отец погиб, что камень ему большой на голову упал. Аккурат в тот день, когда матушке плохо было. Незримая нить их связывала, душа беду чуяла.

— Так то матушка твоя и отец. А я тут при чём?

— При том, что и нас с тобой эта нить связывает, и моя душа чует беду, которая могла обрушиться на твою голову. Потому ноги вели меня туда, где я что-то слышал и видел. Я верю в судьбу, Люся. И верю в то, что ты потом спасибо мне скажешь.

Она сильнее заплакала и стала слёзы по щекам размазывать.

— Что мои тебе сказали? Они говорили что-то?

— Мать твоя нас благословила шёпотом, отец молчал, а братья пригрозили, что, когда вернутся, то голову мне открутят. Но это будет потом, милая. А пока ты пойдёшь ко мне домой. А после мы распишемся, и никто тебя не тронет. И никто не посмеет назвать тебя кулацкой дочкой.

— Я тебя не люблю, — сказала она. — И не полюблю никогда.

— Ну, не говори пока так, — он усмехнулся. — Жизнь — штука чудная. Никогда не знаешь, что тебе на завтра судьба уготовила.

— А если не пойду?

— Тогда оставайся тут, одна. Либо иди к своей родне, которая вряд ли обрадуется. Сейчас время такое, когда многие сами за себя. Побоятся тебя приютить.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ДОМ ЕЛЕСИНЫХ

Люся шла, глядя себе под ноги. В душе её была пустота и… Борьба с мыслями изводила её. Либо жизнь с нелюбимым человеком, либо… Её могут отправить за родителями и за братьями. Быть рядом с любимыми, но где? В каких условиях? Отца признали кулаком, а, стало быть, явно не лучшие времена их ждут.

Почему? Почему папу кулаком прозвали? Из-за Лёньки-пьянчуги? Разве этого достаточно? Или председатель их сельского совета, который давно зуб на отца точил, расстарался?

Мысли о том, что родители недалеко и она может скоро к ним присоединиться, будоражили её. Она может успеть. Но… В то же время было очень страшно. И неизвестность пугала её сильнее всего.

— А что б ты сделал, если бы я не шла одна с поля? — спросила она вдруг.

— Тогда я бы караулил тебя у дома. Рано или поздно ты бы вышла или в сарай, или по нужде. Уж нашёл бы способ тебя увести.

— Ты должен был предупредить моего отца, — она вновь заплакала, но Гриша рассердился:

— Я должен повторять всё? Я уже предупреждал его, но был не услышан. Я не мог позволить такому случиться, чтобы тебя невесть куда отправили. Вот я быстро и думал обо всём. Держись за меня, сейчас речку перейдём вброд, тут мелко, по пояс. А там уж вдоль ивовых зарослей пройдём к моему огороду.

Когда они вошли во двор, Люся увидела на крыльце девочку лет десяти.

Тёмные, коротко остриженные волосы торчали в разные стороны. Девчушка с интересом глянула на Люсю, а у девушки сердце сжалось. Она повернулась к Грише и сердито произнесла:

— Вместо того, чтобы за мной бегать и следить, да красть меня из-под носа у всего честного народа, лучше бы сестрёнку в порядок привёл. Что у неё с волосами?

— Так вшей принесла, — буркнул Гришка. — Вот и пришлось остричь.

— А платье? Что на ней за платье? Это тряпка половая! Тебе не стыдно?

— Я разбираюсь, что ли? Какое соседка пошила, такое и носит.

— Ох, Господи… — Люся подошла к девочке и положила руку ей на плечо. — Тебя ведь Наденькой зовут?

— Да. А ты Люся?

— Точно. А как ты поняла?

— А мой брат о тебе говорил. Какая ты красивая, и что он в дом только тебя приведёт.

Люся хмыкнула. Вот одержимый. Но, надо признать, что она нисколько Григория не боялась. А там… Как судьба покажет.

Люся стояла посреди двора и оглядывалась. Двор как двор — плетень по меже, поленница под навесом, колодец с воротом, куры бегают, поросёнок хрюкает в загоне. Но всё какое-то сиротское, неприглядное. Как будто здесь давно не было женской руки. Что, впрочем, так оно и было.

— Надюш, что же ты глаз с меня не сводишь? — Люсе было даже как-то неловко, когда они вошли в дом и уселись за стол.

— Красивая ты шибко.

— Спасибо, — Люся усмехнулась. — Ты тоже будешь красивая, когда волосы отрастут и платье нормальное сошьём.

— А когда сошьём? — Надя оживилась.

— Когда материю достанем. — Люся повернулась к Григорию: — В общем так! Я хозяйкой к тебе не напрашивалась, не по доброй воле в дом твой пришла. А раз уж ты хочешь, чтобы я женой твоей стала, так будь добр — сделай всё для того, чтобы нам с Надей хорошо жилось.

Челюсть у парня отвисла. Он никогда не слыхал, чтобы баба так разговаривала. И не сразу нашёлся он, что ответить, а Люся напирала:

— Вот эту тряпицу, — девушка дёрнула за платье Нади, — где ты взял?

— Так в сундуке мамином тряпок куча. Выбрал, что посерее, чтобы практичнее было, и дал соседке, чтобы пошила платье.

— Практичнее, — передразнила она его. — Экие ты словечки знаешь. Машинка в доме имеется?

— Имеется, — кивнула Надя. — Мамина ещё. Тётя Катя обещала попозже научить меня шить, а пока она на чердаке лежит.

Люся вздохнула и оглянулась. Да… Девочка, как могла, наводила чистоту и уют, но это всё не то. По углам сор виднеется, чугунки не мешало бы почистить и шторы постирать.

— Так как мы расписываться будем? Что ты скажешь вашему председателю? — поинтересовалась она с усмешкой у Григория.

— Правду. Только слегка приукрасим её.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Они только вечером, когда темнота опустилась на деревню, направились к председателю сельского совета. Да не в контору, а сразу к нему домой. Пожилой мужчина жил не один, а со своей супругой. Та, когда увидела гостей, удивилась, но позвала мужа.

— И что вас привело ко мне? Гриша, что за красавица с тобой рядом? Не из местных она, что ли? — сразу поинтересовался он.

— Из Ивановки она, Пётр Иванович. Дочка Фёдора и Марии Симоновых. Вот пришли мы просить расписать нас.

— Вы чего это, дитятки? Али ребёночка заделали, да решили тайком от родни пожениться? Так не по уму это, — председатель Березовки сел на завалинку и закурил.

— Пётр Иванович… Сложнее тут дела обстоят. Симоновых раскулачили и выслали из села. Куда — не знаем.

Председатель опешил и замер от неожиданности. Глянув на молодых, он зашептал:

— Вы чего, совсем ополоумели? Вы под что меня подставляете? Решил девчонку уберечь и жениться на ней? Да мне шею взмылят за это, за сокрытие кулацкого класса…

— Пётр Иванович, — взмолился Гриша. — В память о моём отце, что другом был вам, помогите! Их ведь только утром раскулачили, а вы напишите другую дату. Что расписались мы, к примеру, вчера или позавчера. Ведь о том, что к ним придут, никто не знал, кроме председателя Ивановки и участкового. Там вообще история тёмная. И при чём же тут она, коли отца её кулаком признали?

— Да уж… И кому Симонов помешал? Слышал я о нём много хорошего, но познакомиться не доводилось.

— Кому-то помешал. Пётр Иванович, распиши нас, что тебе стоит? В журнале две подписи, да отметку поставить где надо, вот и всех делов. Видел я, как дружок мой женился — пять минут вся суета занимает. А я картошку тебе выкопаю.

— Рано ещё картошку копать. Но через пару недель в самый раз будет. Вот тогда и придёшь. Ладно уж… Пойдёмте, распишу. Но… Коли что, стойте на своём — расписались вы позавчерашней датой. Мол, любите друг друга шибко, вот и сбежала девчонка из отчего дома.

— И поверят ведь люди, — чуть не плача, ответила Люся. — Вчера меня всем селом искали. Только вот отчего-то в лес не додумались сходить.

— Да уж, не сносить бы мне тогда головы… — вздохнул Гриша, который вчера до поздней ночи прислушивался, не идёт ли кто лес обыскивать.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ПЕРВОЕ УТРО

Утром её разбудил петух. Люся открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потом вспомнила всё разом, и в груди снова заныло. Она спала с Наденькой в комнате, решив во что бы то ни стало держать Гришку на расстоянии.

Люся подошла к колодцу, опустила ведро и достала ледяную воду. Она всегда в тёплое время года умывалась только холодной водой. Потом вернулась в дом и увидела, что Гриша и Надя тоже проснулись и глядят на неё сонными глазами.

— Сейчас приготовлю что-нибудь, — заявил Гриша.

— Сперва надо поросёнку и курам корма задать, воды им налить, а потом уж о себе думать, — хмыкнула Люся. — Пойдём, покажешь, где у тебя что находится.

Они покормили своё небольшое хозяйство, затем Люся проследила, чтобы Надя тщательно умылась, и велела Грише воду натаскать в баню.

— Так не суббота же. Сегодня и в реке можно помыться.

— Нет уж! Сегодня у нас будет день чистоты, — нахмурилась Люся, глядя на Надю, у которой шея была грязная. Боже, а она ведь девочка! Ну конечно, кто бы её к чистоте приучал. — Топи баню, а мы с Надей сейчас снимем шторы и постираем.

Надя вздохнула, а Люся шикнула на неё, но тут же улыбнулась. Ничего, она наведёт тут порядок и девочку к чистоте приучит. Тут же вспомнилась чистая родительская изба, белые крахмальные занавески с вышивкой, рушники и скатерти. В носу защипало, но она тут же взяла себя в руки.

Первые дни были самыми трудными. Люся не могла привыкнуть к тому, что она теперь не Симонова, а Елесина. Что её семья где-то далеко, в неизвестности, а у неё новый дом. Муж и маленькая золовка… Муж… Глядя на Гришу, она не могла этого принять.

Конечно, были у соседей вопросы, но вскоре отпали. Мало ли кто в молодости не чудил? Соседка, пожилая Прасковья, и вовсе вспомнила, как её муж Захар и вовсе с венчания с другой украл, и ничего, живут душа в душу уж пятьдесят годков. А тут всего лишь от родителей к любимому сбежала. Так думали многие, и Люся всех в этом убеждала. Ни к чему им знать о том, что она украденная невеста.

Она привела дом в порядок и занялась одеждой для Нади. Год назад открыли в Березовке учебное заведение, и десятилетняя Надя пойдёт в этом году только во второй класс, надо бы к школе пошить одежку. Она и себе пару платьев перешила из более-менее хороших нарядов Гришиной матери, ныне покойной. На первое время пойдёт.

Люся очень быстро поставила себя главной в семье. Григорий так и не понял, как же вышло, что он, здоровый парень, довольно быстро под бабий каблук забился. Но, надо признать, что с её появлением они вкусно едят, спят на свежем чистом белье и ходят в выстиранной одежке. Да и Надька учится уму-разуму и ведению хозяйства. И всего-то ничего по времени прошло.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. КРАСНЫЙ СИТЕЦ

В сентябре, когда уже собрали урожай на огороде, Гриша на весь день уехал в город на базар, чтобы продать десяток забитых кур. Потрошёная птица быстро расходилась с прилавков. Вернувшись, он протянул Люсе свёрток с тканью.

Она развернула его и ахнула — это был ситец, красная ткань в белый мелкий горошек.

— Гриша, — сказала она. — Ты с ума сошёл? Это сколько стоит?

— Какая разница? Главное, что ты можешь пошить себе наряд. Скоро у Васильевых свадьба, будешь у меня там самой красивой.

— Самой красивой невеста должна быть, а не гостья! — сердито произнесла она. — А ты лучше бы себе сапоги купил. У тебя подошва отваливается.

— Сапоги подождут, — ответил он. — А ты красивая женщина. Тебе надо наряжаться. А то ещё люди скажут, что жена у Елесина разута и раздета ходит. А я ещё на лесопилке скоро зарплату получу, купим тебе пальто и сапоги. Жаль, что у Нюрки не получилось твои вещи вытащить из дома. Теперь в твоих нарядах другие ходят…

Люся отвернулась, чтобы он не видел, как стали мокрыми глаза.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Шей наряд и носи на здоровье.

Нюра, которая после свадьбы была вся в делах и заботах, вырвалась всё же в Березовку на свадьбу к Васильевым, к своим дальним родственникам. И ночь она с мужем провела у Гриши и Люси.

— Ну как ты, Люсь? Как у вас с Гришей? — спросила подруга, когда Алексей и Гриша ушли к реке, как подозревали супруги — с бутылочкой в руках.

— Не знаю, Нюр, — наливая чай и пододвигая пирог, пожала Люся плечами. — Не знаю, что тебе и ответить. Он вроде заботливый такой, работящий, за любой труд хватается. Но…

— Но ты до сих пор злишься, что он тебя похитил и не предоставил выбор? — поняла Нюра её замешательство.

— Да! Я ведь даже не имела возможности проститься с матерью и отцом. А как они беспокоились, как искали меня!

— Искали, верно, — кивнула Нюра. — Беспокоились. До самого рассвета глаз не смыкали. А там уж пришли к ним эти нехристи…

— Мне даже представить страшно, — прошептала Люся.

— Гриша успел матери твоей шепнуть, благо она изыскала возможность твои документы ему передать. А то сейчас на Байкале ты вместе с ними спину бы гнула в поселении.

Люся встрепенулась:

— Ты что-то знаешь? Говори!

— Недавно председатель проболтался. У нас ведь колхоз организовывают. Так вот, когда Куваев заявил, что надо ещё этот вопрос обмозговать и подумать, стоит ли с голытьбой всё делить, наш председатель и заявил, что ежели долго думать, можно разделить участь Симоновых и в поселении на водах Байкала жизнь закончить.

Люся заплакала, а Нюра прижала её к себе и прошептала:

— Считай, Гришка тебя спас. И родители твои знают, где ты. А это уже легче.

— Нюр, а что мне с Гришкой делать? Мне кажется, я его любить начинаю. Но как вспомню тот день, аж хочется ухват взять и по спине его пройтись!

— Тут уж, подруга, тебе решать. Но то, что он в тебе души не чает, раз на такой поступок решился, это о многом говорит. Глядишь, будешь потом со смехом вспоминать это и внукам своим рассказывать.

— До смеха ли мне, Нюр?

— Вот что я тебе скажу, — подруга отстранила Люсю и глянула в её глаза: — я вот счастлива с Лёхой, и ссоримся мы, бывает, и миримся, но всегда вместе спать ложимся. О ребёночке я мечтаю, чтобы семья полная была. Потому что в этом счастье.

— Нюр, а у нас ведь с Гришкой ничего не было, — прошептала Люся.

— Ну и глупая ты. Глупая. Вот найдёт себе другую, устанет нянчиться с тобой, и куда ты пойдёшь? Хотя Гришка другой… Он однолюб, как мой супруг говорит… Только не будет у тебя счастья, коли судьбу свою не примешь.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. СВАДЬБА У ВАСИЛЬЕВЫХ

На следующий день была свадьба у Васильевых, куда и Елесины были приглашены. Супруги веселились вместе со всеми, но всё же Люся поглядывала на Гришу. Он и танцует, и поёт, и тосты говорит. Но пьёт немного, умеренно. И всё при случае её поцеловать норовит — знает, что не будет она отворачиваться при всём честном народе.

— Гришка, ты чего это жену свою как кошка обхаживаешь? — подшучивал Санька Васильев, хозяин свадьбы.

— А как же? Она у меня самая красивая.

— Красивая, красивая. А ты у нас — самый счастливый, выходит?

— Выходит, так.

Люся слышала этот разговор и краснела. Приятно ей было, хоть она и виду не подавала.

Вечером Нюра с мужем отбыла домой, и Елесины к себе отправились. Помылись, да по комнатам разбрелись.

Дождавшись, когда Надюшка уснёт, Люся выскользнула из комнаты и направилась к Григорию. В одной ночной рубашке, не накидывая на себя ни платье домашнее, ни халат.

— Люсь… Ты чего, милая моя? Сон плохой приснился? — он тут же вскочил, увидев её у своей кровати.

— Я к тебе пришла, Гриша. И буду спать с тобой.

— Люся, ты…

Она приложила палец к его губам:

— Молчи и слушай. Я буду с тобой, буду твоей настоящей женой и детей тебе рожу. Но ты должен мне кое-что пообещать.

— Что? — он словно задыхался от волнения.

— Что ты не будешь мной командовать. Что я буду для тебя ровней, а не прислужницей и матерью твоих детей. Что ты во всём и всегда будешь со мной советоваться и со мной считаться. Как мой отец с матушкой.

Григорий смотрел на неё, а потом усмехнулся.

— Это ты мне сейчас условия ставишь? Мне? В моём доме?

— В нашем доме, — поправила его Люся. — Раз ты меня сюда привёл в качестве своей жены, стало быть, это и наш дом.

Его смех слышали, наверное, все соседи. Но, отсмеявшись, Григорий обнял жену и поцеловал. Вот такая она у него, украденная невеста, а теперь жена, не похожая на других.

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ. ГОДЫ ИДУТ

Время шло. Жизнь брала своё.

В 1932 году Люся получила первое письмо от матери. Мария Петровна писала, что им разрешили переписку, что живут они уже не в лагере, а в посёлке недалеко от озера Байкал. Почти свободны, даже начали строить свой дом, благо тут дерева навалом. Единственное, что им нельзя — это выезжать и возвращаться в своё село.

Они звали её, но Люся к тому времени только родила Галю. Поэтому их общение теперь состояло из переписок. Они даже фотокарточками обменивались. И Люся всё надеялась, что она сможет выбрать время и приехать, но ведь нужно преодолеть огромное расстояние с Урала на Байкал через полстраны. Кто ж её с колхоза так надолго отпустит?

Людмила, которую по-прежнему называли по-простому в селе Люсей, держала не только детей, но и мужа в ежовых рукавицах. А соседи лишь посмеивались, подтрунивали над Григорием, но глупые советы не давали и в семью не лезли. Видели они, как хорошо семья Елесиных живёт.

Только иногда его дружок Санька Васильев качал головой и с улыбкой говорил, что он у бабы под каблуком.

— Не под каблуком я, — смеялся Гриша. — Просто с бабой ссориться — язву наживать. Тем более, с такой, как моя. Она у меня с характером.

— Ты бригадиром уж давно на лесопилке, мужики тебя побаиваются, а родная жена строит.

— Да пусть строит. Зато за воспитание своих детей я спокоен. И дома у меня всё чисто, вкусный обед и… ласка тоже имеется.

— Да поди ж ты! — наигранно удивлялся сосед. — Прям и ласка.

— И она, родимая. И нежность. Это вы все видите её строгой, на самом деле она словно кошка. Ласковая, нежная, но если что не по её, так и хвост распушить может и зашипеть.

Мужики рассмеялись, а Люся, замешивая тесто и глядя в окно, улыбнулась. Она не слышала, о чём говорят мужики, но догадывалась, что у её мужа сегодня хорошее настроение. А раз так, то и Гальку за тройку ругать не будет.

ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ. ВСТРЕЧА С МАТЕРЬЮ

Осень 1940 года.

Люся как раз доила корову, когда услышала голос старшей дочери.

— Мама, бабушка приехала!

— Что? Что ты такое говоришь?

— Как есть говорю. Пойдём, мам, пойдём. Она тут, во дворе.

Люся тут же выбежала из коровника и заплакала, увидев мать. Они бросились друг другу в объятия и плакали от радости на глазах у удивлённых детей.

— Мама, мамочка! Ты приехала! Как же так? Это ж чудо!

— Приехала, девочка моя, — тут Мария Петровна огляделась и улыбнулась. — Хотя ты у нас теперь многодетная мать, взрослая женщина, давно уж не девочка.

— Мама, расскажи, неужто вам позволили вернуться? А как же папа, а братья мои? Где они?

— Братья твои с семьями, ты же знаешь, что они женились и уже детишек нарожали. Остались они там.

— А папа где?

Лицо женщины помрачнело, она вздохнула и, опустив глаза, произнесла:

— Федя умер три месяца назад. Болезнь лёгочная свалила его. Я не писала ничего, не хотела тебя волновать. А потом… Мне разрешили к тебе уехать, вот я и подумала, что лучше так, чем в письме.

Тут вошёл Григорий в калитку и удивился, увидев тёщу.

— Мария Петровна!

— Ну, здравствуй, зятёк. Похититель невест!

— Простите, Мария Петровна. Но по-другому не мог. Я бы и вас похитил, но вряд ли бы с двумя разъярёнными женщинами справился бы.

— А ты ведь Фёдора предупреждал, — вздохнула женщина. — Да только всё равно ничего бы не изменилось. Бегать и прятаться он бы не стал. Он не поверил бы, что такое возможно.

— Заходите в дом… мама… — нерешительно произнёс Григорий. — Чего же мы стоим? Вы с дальней дороги.

— Спасибо, зятёк, за гостеприимство, — улыбнулась женщина.

Мария Петровна и Григорий хорошо поладили. А уж как доволен был он, когда заметил, что Люся при матери тише стала. Уж и голос на него не повышает, не фыркает, не грозит ухватом. Он даже рюмочку-другую с соседом пропустил, а Люська только в постели ворчит, бубнит и грозится. Но тихо, чтобы мать не слышала.

Ах, жизнь с тёщей не так страшна, как его пугали! Наоборот, забавно было даже наблюдать, как Люся вместо того, чтобы разразиться руганью, кусает губы и только молнии из глаз мечет в него. Знает она, что матушка не одобрит, коли она на мужа прикрикивать да серчать будет.

— Ну погоди! — грозила она ему. — Мама в лес по грибы уйдёт, мало не покажется!

Она сердилась на него, когда Григорий вернулся от приятеля, которому весь день помогал крышу крыть.

— Да что я такого сделал, что ты злишься? Человеку просто помог, — оправдывался Гриша.

— А я не человек? Мне помогать не надо? Воду надо натаскать, грядку перекопать, а вырыть этот чёртов куст, что мне тень создаёт у окна, сколько просила? А ты забесплатно батрачишь весь свой выходной, а завтра на три дня на лесопилку смотаешься! Вот погоди, мама уйдёт с детьми в лес, я ж так тихо говорить не стану!

— Мама, а давайте я с вами пойду за грибами! — закричал Григорий, увидев тёщу с лукошком. — Я места хорошие знаю.

Прилетевшая в спину галоша заставила Григория только захохотать.

Вот так они и жили. Люся нрав свой усмиряла при матери, но стоило ей куда-то отлучиться, как Григорию «доставалось на орехи».

ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ. ВОЙНА

Но всё изменилось, когда началась Великая Отечественная война.

Григорий ушёл на фронт в июле 1941 года, и Люся столько слёз пролила, собирая и провожая его, что даже Мария Петровна на неё прикрикнула:

— Ты неужто хоронишь его раньше времени? Одумайся, дочка, что ж ты слёзы в три ручья льёшь?

— А ежели не вернётся? — всхлипывала она.

— Вернётся, никуда он не денется. Али ты переживаешь, что командовать не кем будет? Чего? Думаешь, не вижу я ничего, слепая? — усмехнулась Мария Петровна. — И как позволил-то мой зятёк так с собой обращаться?

— А нечего было красть меня!

— Так он спасал тебя, глупая, — мать покачала головой. — Слёзы утирай и пошли во двор, надо ещё рубахи его запасные настирать.

Когда Григорий, уезжая, обнял жену, у неё чуть кости не затрещали.

— Удавишь ведь, увалень, — проворчала она.

— Не могу сдерживаться, Люсенька моя. Как представлю, что, быть может, в последний раз обнимаю тебя, так всю тебя в себе растворить хочу.

— Я всегда знала, что ты помешанный, но именно потому и люблю. Возвращайся, Гришенька, быстрее, домой ко мне и к детям. А не вернёшься — из-под земли достану, на том свете потом будешь пятый угол искать.

— Верю охотно, душа моя, — засмеялся он. — Потому всё сделаю, чтобы вернуться.

Годы войны были страшными. Люся тянула четверых детей одна, работала в колхозе от зари до зари, а потом ещё и за лежачей матерью глядела. Мария Петровна заболела, когда узнала о похоронке на Петра, своего старшего сына.

— Мама, мамочка, не оставляй меня, — шептала Люся, сидя у её постели. — У меня ж кроме тебя никого нет.

— Есть, — слабо улыбнулась мать. — Муж твой. Дети. Ты сильная, дочка. Справишься.

— Не справлюсь.

— Справишься. Ты вся в меня.

Мария Петровна умерла в 1944 году. Люся похоронила её на сельском кладбище, рядом с другими женщинами, которые тоже не дождались своих сыновей.

ЧАСТЬ ТРИНАДЦАТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

И он вернулся в 1945 году.

К тому времени не было уже его «защитницы» тёщи. Григорий боялся, что годы войны изменят его жену, и что не будет той Люси, которую он любил, боготворил, и без которой жизнь не мила. Но характер женщины только закалился. Шутка ли — четверых детей тянуть в годы войны, работать в колхозе, а потом ещё и полгода за лежачей матерью глядеть?

Но по-прежнему Люся была, как говорил Григорий — кошечкой. Ласковой, нежной, но чуть что не по её — могла и хвост распушить и спину выгнуть!

— Ну что, соскучилась? — спросил он, обнимая её на пороге.

— Соскучилась, — призналась она. — Только ты меня не тискай так, а то задушишь.

— Не задушу. Я теперь тебя до самой смерти не отпущу.

— А я и не собираюсь.

Дети смотрели на отца круглыми глазами. Младшая, Настя, его совсем не помнила. Но старшая, Галя, узнала сразу и бросилась на шею.

— Папка! Папка вернулся!

— Вернулся, доченька. Вернулся.

ЧАСТЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. БРАТ

В 1947 году второй брат Люси, Василий, приехал с женой и двумя детьми к ним в Березовку. Приехали, чтобы остаться тут и жить всем рядышком. Так как Григорий после войны вновь вернулся на лесопилку, он «подтянул» к себе брата жены. Через год Василий и его жена Клавдия с помощью Григория и Люси поставили новую избу, взамен той лачуги ветхой, которую купили по прибытии в село.

— Ну что, сестрёнка, — сказал Василий, когда дом был готов. — Не думал я, что когда-нибудь буду жить рядом с тобой.

— Я тоже не думала, — призналась Люся. — После того, как вас увезли, я думала, что мы больше никогда не увидимся.

— А вот увиделись.

— Увиделись.

Они сидели на крыльце нового дома, смотрели на закат и молчали. Слов было не нужно. Всё было сказано.

Иногда Люся глядела на мужа и своих детей, и думала — а ведь этого всего могло и не быть, не укради её Григорий в 1929 году. Что её ждало? Холодные воды Байкала, спецпоселение первые три года, потом жизнь в лесном посёлке, в холоде и сырости? Не было бы у неё любимого мужа и детей и этой жизни.

— О чём задумалась? — спросил Григорий, подходя сзади и обнимая её за плечи.

— О том, как всё могло быть иначе.

— И как?

— Хуже. Гораздо хуже.

Он ничего не сказал. Только прижал её к себе крепче.

ЭПИЛОГ

В 1975 году Григорий умер во сне. Просто уснул днём и не проснулся. Люся тогда не сразу поняла, что он дышать перестал. Она подошла, тронула его за плечо и произнесла:

— Ну, чего разлёгся? А кто будет порося колоть? Вставай, лежебока. Скоро Галя с мужем приедет.

Но уже через мгновение она поняла — Гриша не проснётся. Он больше не встанет. Он умер в свои 69 лет. Так рано и скоропостижно.

Люся рыдала так сильно, что думала, будто сама умрёт. Её душа разрывалась на части.

Она пережила его на двенадцать лет.

По воспоминаниям её внучки Наташи, дочери Галины:

— Бабушка, а как вы с дедушкой познакомились? — спросила внучка, спустя год после смерти деда, когда ей было четырнадцать лет.

— Он меня украл, — улыбнулась Людмила Фёдоровна.

— Как украл? — Наташа округлила глаза.

— Вот так. Взял и украл. С поля шла, а он меня в лес уволок.

— Дедушка не мог! Он такой добрый, ласковый… — не поверила внучка.

— А ещё смелый. Именно смелость и сподвигла его на этот шаг.

— Бабушка, а почему его не посадили? Это же преступление!

— Потому что тогда посадили бы меня. Я потом тебе всё расскажу, внучка. Но ты должна помнить одно — мы с дедушкой друг друга очень любили.

— Так ты, бабушка, была украденной невестой? — не унималась Наташа.

— Была. Но потом стала счастливой женой. И благодарна вашему деду за каждый прожитый с ним день. И за четверых детей, и пока ещё шесть внуков!

Вот такая история. Честно говоря, когда я её впервые услышала, то подумала — ну и дела. Украл девушку, женился, а потом всю жизнь вместе. И ведь счастливы были. По-настоящему.

Может, и правда — судьба? Кто знает…

А вы как думаете — можно ли простить похищение, если оно спасло жизнь? Или это всё равно преступление, которому нет оправдания?

Украденная невестаМой Формат