Вопрос устойчивости страны. Каким должно быть возвращение ветеранов к гражданской жизни
Если после демобилизации мы видим в человеке лишь потенциального пациента психолога, мы не просто создаем стигму, но и теряем огромный человеческий капитал
Когда мы говорим о возвращении ветеранов к гражданской жизни, разговор очень быстро сводится к психологической реабилитации. Это понятно: война создает колоссальную нагрузку на психику, и некоторой части военных после возвращения действительно потребуется профессиональная психологическая или психиатрическая помощь. Однако, если мы выстроим всю систему восстановления ветеранов вокруг лечения психологических последствий войны, то рискуем упустить нечто важное: человек возвращается не только с психикой, пережившей экстремальный опыт. Он возвращается со своим телом, семьей, профессией (или необходимостью найти новую), со своими талантами, амбициями, отношениями, финансовыми потребностями и вопросом, который рано или поздно возникает почти у каждого: что я буду делать дальше?
Поэтому я считаю восстановление ветеранов не социальной темой и даже не сугубо вопросом здравоохранения. Это вопрос человеческого капитала, экономической устойчивости, общественной безопасности и, в конечном счете, обороноспособности Украины. Государство, научившее сотни тысяч людей защищать себя, принимать решения в экстремальных условиях, управлять командами, технологиями и ресурсами, должно научиться не терять этот потенциал после завершения службы.
Ветеран — это не сумма последствий войны
Одна из самых больших ошибок в разговоре о ветеранах заключается в том, что мы часто начинаем смотреть на человека через призму перечня потенциальных проблем. Есть ли ПТСР? Есть ли ранения? Нужна ли социальная помощь? Есть ли инвалидность? Может ли человек работать?
Эти вопросы и ответы на них могут быть необходимы конкретному специалисту, но они не должны формировать государственный взгляд на ветеранское сообщество. Ведь в таком случае человек, который несколько лет был субъектом обороны страны, после демобилизации внезапно превращается для системы в объект помощи.
Я считаю, что нам нужно принципиально изменить этот подход. Спрашивать не только о том, что человек потерял из-за войны, но и о том, чем он обладает сегодня. Какие компетенции приобрел? Что умеет? Чего хочет? Какую роль видит для себя в гражданской жизни? Что мешает ему эту роль реализовать?
В армии человек мог научиться управлять людьми, работать с логистикой, беспилотными системами, связью, аналитикой, техникой, планированием и рисками. Он мог принимать решения в условиях дефицита информации и ресурсов, нести ответственность за команду, быстро адаптироваться к изменениям. Если после демобилизации мы видим в таком человеке лишь потенциального пациента психолога, мы не просто создаем стигму, но и теряем огромный человеческий капитал.
Поэтому психологическая реабилитация критически важна, но она должна быть частью значительно более широкой системы восстановления.
Восстанавливать нужно не отдельные функции, а способность человека жить дальше
Невозможно качественно работать с психологическим состоянием человека, полностью игнорируя его физическое здоровье. Невозможно говорить об успешной реинтеграции, если человек психологически стабилизировался, но не видит для себя никаких профессиональных перспектив. Столь же сложно ожидать устойчивого результата, если ветеран возвращается в семью, которая сама истощена годами войны и не понимает, как теперь строить совместную жизнь.
После каждой психологической стабилизации должен возникать следующий вопрос: ради чего человек восстанавливается?
Поэтому модель восстановления должна одновременно охватывать как минимум несколько взаимосвязанных сфер: психическое и физическое здоровье, социальные связи и семью, смыслы и сильные стороны человека, а также его экономическую состоятельность.
Это не означает, что каждому ветерану нужно назначать психолога, врача, карьерного консультанта, юриста и бизнес-ментора. Холистический подход не подразумевает предоставление максимального количества услуг. Он означает способность видеть человека целостно, определять его конкретные потребности и выстраивать маршрут именно с учетом этих потребностей. Кому-то после службы прежде всего необходимы лечение и физическая реабилитация. Другой человек физически здоров, но страдает от депрессивного расстройства и нуждается в профессиональной психотерапии. Кто-то психологически стабилен, но не понимает, как перевести военный опыт на язык гражданского рынка труда. Кто-то хочет открыть собственное дело, а у кого-то есть работа, но он переживает серьезный кризис в отношениях с семьей.
Универсальная программа «реабилитации ветерана» не сработает для всех этих людей. Вместо этого может сработать экосистема, в которой существуют различные точки входа и понятные переходы между ними.
Психическое здоровье — это фундамент, но не конечная точка
Важно не наделять психологическую помощь функциями, которые она не способна выполнить. Психолог может помочь человеку стабилизировать состояние, работать с последствиями травматических событий, депрессией, тревожностью и проблемами адаптации. Психиатр может диагностировать расстройство и при необходимости назначить медикаментозное лечение. Но никто из них не может вместо ветерана найти профессиональный путь, выстроить новые социальные связи, восстановить экономическую самостоятельность или сформировать видение собственного будущего.
Более того, не каждый ветеран вообще нуждается в психотерапии. Военный опыт — это не диагноз, а сильная реакция на ненормальные обстоятельства не всегда означает психическое расстройство. Поэтому профессиональная система начинается со скрининга и маршрутизации, а не с предположения, что каждому военному после возвращения необходимо «лечить травму».
Но после каждой психологической стабилизации должен возникать следующий вопрос: ради чего человек восстанавливается? Ответа «чтобы у него больше не было симптомов» — недостаточно. Необходимо помогать человеку восстановить способность жить, действовать, работать, строить отношения, реализовывать свои способности и планировать будущее.
Военная служба формирует чрезвычайно сильное чувство цели. Есть четкая задача, команда, ответственность, распорядок дня и понимание того, ради чего ты выполняешь свою работу. После возвращения к гражданской жизни часть этой структуры исчезает. На этом этапе вопрос профессиональной реализации становится гораздо более значимым, чем вопрос зарплаты. Человеку важно понять, где теперь востребованы его компетенции, какую роль он может играть и где снова сможет ощутить результат своих действий.
Поэтому говорить о талантах и сильных сторонах нужно не как о психологическом упражнении. Это часть реинтеграции. Военный опыт не должен становиться «пустым местом» в резюме, которое нужно как можно скорее перекрыть гражданскими курсами. Наша задача — научиться его «распаковывать». Что именно делал человек? Какими процессами руководил? За что отвечал? Какие решения принимал? Какими технологиями овладел? Какие навыки можно перенести в гражданский сектор, а какие требуют дополнительного обучения?
Только после этого можно говорить о качественной профориентации.
Экономическая состоятельность — тоже часть реабилитации
Когда у человека стабильное психологическое состояние, но он не может обеспечивать себя и свою семью, процесс восстановления трудно назвать завершенным. Вопросы трудоустройства и предпринимательства часто обсуждают отдельно от реабилитации, словно это следующий этап: сначала мы «восстановим ветерана», а затем отправим его на рынок труда. На самом же деле эти процессы взаимосвязаны.
Работа — это не только деньги. Это структура дня, социальные контакты, ощущение компетентности, ответственности и причастности. Собственное дело может дать человеку автономность и возможность превратить предыдущий опыт в новый профессиональный проект.
И здесь на бизнес ложится огромная ответственность. Украинским компаниям придется научиться видеть в военном опыте не перерыв в карьере, а набор компетенций, которые можно применить в гражданском контексте. Придется адаптировать процессы найма, обучать HR-команды и руководителей, а также создавать надлежащие условия для возвращения мобилизованных сотрудников. И не ради того, чтобы оказать услугу ветеранам, а потому, что украинская экономика не может позволить себе не использовать этот человеческий капитал.
Почему всё это — вопрос обороноспособности
На первый взгляд связь между реинтеграцией ветеранов и обороноспособностью может казаться косвенной. На самом деле она вполне конкретна.
Человек, который сегодня служит, наблюдает за тем, как государство и общество относятся к тем, кто уже вернулся. Он видит, может ли ветеран получить лечение, находит ли работу, остается ли один на один со своими проблемами, есть ли у него возможность учиться, открывать бизнес, обеспечивать семью и оставаться полноценным участником жизни общества.
Это формирует доверие к государству, а доверие — один из ресурсов обороны.
Обороноспособность — это не только количество оружия, дронов, боеприпасов и подготовленных военнослужащих. Это также способность общества выдерживать затяжную войну, восстанавливать человеческий ресурс и сохранять готовность людей защищать свою страну. Если в общественном сознании военная служба начинает ассоциироваться с риском остаться после возвращения без работы, без надлежащей реабилитации и без ясного будущего, это неизбежно влияет на отношение к самой службе. И наоборот: система, демонстрирующая, что после службы твой опыт не будет обесценен, твои компетенции востребованы, а в случае необходимости ты получишь поддержку, укрепляет общественный договор между гражданином и государством.
Нам нужно перейти от «помощи ветеранам» к инвестициям в людей
По оценкам правительства, после завершения войны численность ветеранов и членов их семей может составить около 5–6 миллионов человек. При таких масштабах ветеранская политика просто не может оставаться лишь отдельным направлением социальной защиты. Она затронет сферы медицины, образования, экономики, рынка труда, предпринимательства, местного самоуправления, городской инфраструктуры, корпоративной культуры и системы охраны психического здоровья.
Поэтому уже сегодня нам нужна экосистема, в центре которой будут не статус ветерана и не перечень доступных ему услуг, а человек и его потенциал. Психическое и физическое здоровье. Семья и социальное окружение. Сильные стороны, таланты и новые смыслы. Образование и профессиональное развитие. Трудоустройство или предпринимательство. Возможность быть экономически независимым и влиять на собственное будущее.
Эти составляющие нельзя распределять между различными учреждениями так, словно они не связаны друг с другом. Нам нужна система, способная провести человека через все эти этапы и при этом не сделать его пожизненно зависимым от самой системы. Ведь конечная цель реабилитации — не обеспечить ветерану максимально комфортную жизнь внутри инфраструктуры помощи. Напротив, она считается успешной, когда эта инфраструктура больше не нужна или требуется лишь в минимальной степени. Когда человек снова может самостоятельно определять свои цели, обеспечивать себя, строить отношения, работать, открывать бизнес, учиться, воспитывать детей, участвовать в жизни общества и принимать решения о собственном будущем.
Поэтому восстановление ветеранов — это не расходы, которые государство должно закладывать в бюджет как следствие войны. Это инвестиция в людей, которые уже внесли один из самых значительных вкладов в это государство.
Мы много говорим о том, какой должна быть Украина после войны. Но строить эту страну будут не абстрактные институты. Её будут строить люди, которые сегодня воюют, работают, теряют, возвращаются и начинают следующий этап своей жизни. От того, сможем ли мы сохранить их здоровье, компетентность, экономическую активность, связь с обществом и чувство собственной востребованности, зависит гораздо больше, чем просто успех ветеранской политики. От этого зависит устойчивость страны, которую они защищают.