Возвращение домой: Оксана Солоп — об Австрии, Харькове и «Колыбели войны»
Харьковская художница Оксана Солоп провела более трех лет в Австрии после полномасштабного вторжения, а летом 2025 года вернулась домой. В разговоре с NV она объясняет, почему безопасный Грац так и не стал ее местом, как изменилось ее искусство и почему задуманная еще в 2014 году «Колыбель войны» сегодня превращается в разговор о том, что взрослые оставляют следующему поколению.
В конце августа мы сидим в мастерской Оксаны Солоп в центре Харькова. Здесь дерево и фанера, фотографии, семечки, краски, инструменты, готовые и незавершенные работы. На просьбу выбрать среди окружающих ее вещей одну, с которой она хотела бы начать разговор о себе, Солоп ненадолго задумывается — и отказывается выбирать.
«На самом деле здесь каждая вещь имеет свой смысл, и вряд ли она здесь случайно. Все важно. Инструменты, материалы — все», — говорит она.
Гораздо важнее отдельного предмета оказывается само пространство.
После более чем трех лет жизни в Австрии собственная мастерская для художницы — это почти физическое ощущение возвращенной свободы. За границей она в конце концов обустроила себе небольшой уголок, где могла работать. Но его каждый раз приходилось собирать и убирать. Здесь — не нужно.
«Там как будто не хватало воздуха. А здесь я чувствую себя очень свободно. Я могу делать что хочу: пить кофе, курить, рисовать, разбрасывать вещи, убирать, не убирать. Оставила все как есть, ушла, пришла. Это пространство, в котором я чувствую себя свободно. Здесь все рождается», — говорит Оксана.
Это «здесь» для нее означает больше, чем комнату с работами.
Оксана Солоп родилась в Луганске и прожила там до 2005 года. В Харьков переехала учиться — в Харьковской государственной академии дизайна и искусств — и именно этот город постепенно стал ее художественным домом. В ее биографии Луганск остался местом детства и юности, Харьков — местом профессионального становления.
В 2019 году эти две географии сошлись в персональном проекте Home Sweet Home. Он был посвящен Луганску — городу, которого к тому моменту она уже давно не видела и который после 2014 года оставался в оккупации.
Оксана вспоминает, что тогда пыталась словно закрыть для себя эту часть прошлого, отпустить ее и двигаться дальше. Но после 2022 года Home Sweet Home стал восприниматься уже не так, как раньше.
«Сейчас он выглядит в определенном смысле как пророческий проект», — говорит художница.
При этом ее собственная формула искусства удивительно проста.
«Мое творчество — это определенные этапы моей жизни. Мой опыт, то, что я в какие-то моменты чувствовала, думала, переживала. Это моя жизнь. Такая летопись того, что со мной происходит, а я как современная художница просто это фиксирую».
С 2014 года в этой летописи все чаще появляется война. Но рядом с ней остаются обнаженная натура, повседневные сцены, отношения, дом, человеческая уязвимость.
Тело в работах Солоп — не столько тема, сколько материал для фиксации состояния. Она фотографирует друзей, просит их двигаться, реагировать, закрываться или открываться — а затем среди множества кадров находит тот, в котором видит нужную ей психологическую интонацию.
«Для меня обнаженное тело — не сексуальный объект. Это материал, как для скульптора глина, из которой можно что-то вылепить», — объясняет она.
Материальность вообще важна для нее. Солоп работает с графикой, фотографией, коллажем, живописью и инсталляцией, а одной из характерных для нее техник стал фотодекупаж на дереве и фанере. Фотографическое изображение встречается с теплой поверхностью дерева, стирается, царапается, наслаивается.
Фанеру она выбрала не случайно. Холод фотографии и тепло дерева, говорит Солоп, дают ей нужное сочетание.
«Часто получается очень неожиданно. Появляется немного магии», — говорит она.
Еще один материал вошел в ее творчество почти в шутку.
В 2017 году Солоп отдыхала с друзьями на даче и ела семечки. Подруга должна была приехать к ним, но опоздала на электричку. Солоп выложила из семечек сердечко, сфотографировала и отправила ей. Когда стало ясно, что подруга уже не приедет, сделала еще одно сердце — на этот раз из шелухи.
Позже она начала фотографировать людей с семечками, сканировать их, создавать из них изображения. В 2017 году это была прежде всего игра, говорит она. К 2019-му мотив стал сложнее.
«Я сначала что-то делаю, а потом начинаю видеть в этом какие-то смыслы», — объясняет Солоп.
Теперь она думает еще и о белых семечках — о переходе от темного к светлому.
Причина, которую она называет, не похожа на готовую кураторскую концепцию. Скорее на вопрос, на который пока нет ответа.
«Я слишком много замечала темноты вокруг. Столько плохого и злого, что мне стало интересно: а если все темное может стать светлым? Как будет существовать этот мир, если не будет темноты? Возможно ли это?» — говорит она.
Не обязательно, добавляет Солоп, речь идет только о войне. Скорее о почти утопической попытке представить мир без зла.
За несколько лет до этого разговора ее мир изменился за одно утро.
24 февраля 2022 года около 4:30 Солоп позвонила подруга Наташа.
«Говорит: „Началась война“. Я спросонья ничего не поняла. Уже слышала какие-то звуки. Говорю: „Какой план?“ Потом: „Собираем вещи, встречаемся в мастерской“».
Она бросила необходимое в рюкзак и поехала туда.
В мастерской они проведут следующие 20 дней.
Первой логикой было переждать. Прятаться. Выходить как можно реже. Солоп вспоминает, что ее сильно накрыл страх, а сначала они убеждали себя: еще два-три дня — и все закончится.
Не закончилось.
Рядом были разрушения, было громко, летали самолеты. Нормально поспать или помыться было невозможно. За продуктами выходили перебежками. В конце концов друзья отвезли их на вокзал, откуда Солоп уехала поездом во Львов.
Следующей точкой стал Грац.
В Австрию она ехала не с планом эмигрировать, а по приглашению, связанному с художественной резиденцией. Вначале все действительно воспринималось как временное. Позже пришлось оформлять статус беженки, жить в предоставленном жилье. То, что должно было стать коротким отъездом, растянулось более чем на три года.
Солоп не перестала работать полностью. В Австрии она участвовала в художественных проектах, в частности Lost Land в 2022 году и HOME Residency Program в 2024-м. Но часть первых работ, которые она показала там, фактически была придумана еще дома: на ноутбуке оставались готовые цифровые украинские пейзажи из семечек, которые в Граце она уже распечатала и физически реализовала.
Поэтому называть австрийский период абсолютной творческой тишиной было бы неправильно. Но и продолжением прежней жизни он не стал.
Художница описывает его прежде всего через дискомфорт.
Сначала, когда украинские художники говорили о войне, их, по ее ощущению, слушали с широко раскрытыми глазами, не до конца понимая услышанное. Потом, когда искусства о войне стало много, она почувствовала другое: аудитория уже не всегда хотела это видеть.
«Я не могу отвечать за других, скажу за себя. Дискомфорт был всегда», — говорит она.
Чтобы стать частью местной среды, считала Солоп, нужно было сильнее в нее интегрироваться, приспосабливаться к тому, что происходит именно там. Многие украинцы так и сделали, остались. Она подчеркивает, что не осуждает ни тех, кто уехал, ни тех, кто вернулся.
«У каждого свой опыт. Из собственного могу сказать: мне это не подходит. Это не мое».
К этому добавилась внутренняя пауза.
Солоп связывает ее не только с перемещением: говорит о личном состоянии, лечении, общем истощении. Но война оставалась постоянно присутствующей, даже на расстоянии сотен километров.
«Ты постоянно находишься в тревоге, даже если уехал далеко. Переживаешь за тех, кто остался, за всем следишь, смотришь, читаешь, общаешься. Ты все равно в контексте. Этого настолько много, что рефлексировать было сложно».
Самое точное определение тех лет в ее рассказе — ожидание.
Сначала — когда можно будет вернуться. Потом — осознание, что все это надолго. Люди рядом говорили: еще не время, надо подождать.
«И ты живешь в состоянии ожидания. В подвешенном состоянии. Я никогда не хотела там оставаться», — говорит она.
Летом 2025 года Солоп вернулась в Харьков.
Первое чувство после возвращения она называет катарсисом.
«Нет ничего в мире важнее, чем быть там, где ты хочешь быть. Там, где ты все делал, налаживал, выстраивал и жил свою жизнь. А когда этого лишаешься — чувствуешь себя будто в пустыне: идешь, идешь, а куда?»
Возвращение, продолжает Солоп, принесло почти физическое облегчение.
«Боже, наконец-то это случилось. Это невероятное счастье. Хочется целовать каждый сантиметр, каждый клочок этой земли. Ты плачешь, потому что на самом деле любишь это и хочешь быть здесь — несмотря ни на что».
В этом есть парадокс, который она не пытается скрывать. Грац был безопаснее. Харьков продолжают атаковать. Во время нашего разговора война — не исторический контекст, она остается частью городского настоящего.
Но на вопрос, почему здесь ей легче вернуться к работе, Солоп перечисляет вполне конкретные вещи.
Собственное пространство. Не общежитие. Язык. Свои люди. Своя среда.
«Ты чувствуешь себя более свободным», — подытоживает она.
Харьков, который она увидела после возвращения, тоже уже другой. Часть людей уехала, часть художественной жизни, по ее словам, словно ушла в андеграунд. Но она не исчезла. Солоп вспоминает ЕрмиловЦентр и говорит, что городская среда после 2022-го местами работает даже интенсивнее.
Себя она без колебаний относит к харьковской художественной традиции — через академию, сам город и труднее поддающийся определению «харьковский вайб», который описывает как определенную брутальность, независимость и резкость.
Но вместе с возвращением меняется и масштаб ее собственной работы.
До сих пор значительная часть искусства Солоп исходила из частного: из тела, психологического состояния, отношений, личной памяти. Она и сейчас осторожно относится к попыткам говорить от имени «коллективного» и признается, что всю жизнь пыталась разбираться с нарративами, заложенными в человека еще в детстве.
Именно здесь одна из ее давних идей неожиданно сходится с опытом последних лет.
Название проекта — Колыбель войны.
Впервые Солоп задумала его в 2014 году, после начала российской войны против Украины и событий в ее родной Луганской области. Тогда это были эскизы. Центральный вопрос звучал гораздо жестче, чем сегодня: как из маленьких детей вырастают взрослые, способные начинать войны?
«Тогда я вкладывала немного другой смысл. Был вопрос: как вообще из этих маленьких детей вырастают такие монстры, которые начинают войны», — вспоминает она.
Прошло более десяти лет. Полномасштабное вторжение, Харьков 2022-го, Грац, возвращение изменили и саму авторку, и проект.
«Сейчас я его немного переосмыслила. Здесь уже общая проблема, которая происходит не только в нашей стране. Проект созрел к этому времени», — говорит Солоп.
Первые три физические фигуры уже существуют.
Три деревянные фигуры из проекта «Колыбель войны» во время первой интервенции в разрушенной харьковской гимназии № 134.
Это небольшие деревянные дети, босые, в естественных детских позах. На их головах — балаклавы. Один держит предмет, отсылающий к ракете или снаряду, другой — сердце, третий — землю, глобус. Война здесь входит в пространство детской игры рядом с базовыми вещами: человеком и миром.
Первую интервенцию с ними Солоп сделала в харьковской школе, поврежденной российскими ударами.
На фотографиях три маленькие фигуры сидят перед огромным разбитым зданием. В нем выбиты окна, обнажены кирпичные стены, за входом — обломки. Над всем этим до сих пор висит школьный лозунг: «Успех в учебе — успех в жизни!»
На других кадрах дети в балаклавах оказываются уже внутри: на поврежденных лестницах, среди обломков, под старым баскетбольным кольцом, на фоне исписанных граффити стен.
Место перестает быть декорацией.
Школа — пространство, в котором взрослые должны были бы готовить детей к будущему. Здесь она сама превращается в материальное свидетельство того, какое будущее взрослый мир уже положил перед ними.
В самой концепции «Колыбели войны» дети принципиально находятся в моменте до выбора. Они еще не герои и не преступники, никого не спасли и никого не убили. Они просто получили мир, созданный до них.
Для Солоп это вопрос наследия.
«Это о памяти и о передаче памяти — как наследства. О том, что передается из поколения в поколение. Как нас воспитывают, что в нас закладывают. Игрушки тоже важны. С детства в нас закладывают очень многое», — говорит она.
Три предмета разводят этот разговор в разные стороны.
Земля — об отношении человека к окружающей среде, к планете, на которой он живет и которую одновременно разрушает. Сердце — об отношениях между людьми, способности беречь, презирать или использовать друг друга. Ракета или снаряд — уже непосредственно о войне и о том, как она входит даже в детскую игру.
Глобус добавляет еще один смысл: ребенок становится образом продолжения человечества, будущего как такового. И тогда война выглядит не только как насилие против другого, но и как механизм, с помощью которого человечество снова и снова ставит под угрозу собственное продолжение.
Проект должен расти.
Солоп хочет создавать новые фигуры и проводить с ними site-specific интервенции в украинских местах, поврежденных российскими атаками, а фотографию превратить в отдельный пласт работы. В будущем фигуры могут представлять детей разного происхождения, рас и континентов, а сам проект — выходить за пределы Украины. При этом украинский опыт не должен растворяться в абстрактном «все войны одинаковы»: российско-украинская война остается реальностью, из которой Солоп говорит сегодня.
На обратной стороне фигур она планирует выжигать названия войн, которые человечество вело на протяжении как минимум последнего столетия.
Тогда зритель сначала увидит ребенка. Чтобы увидеть историю, которую он уже несет на себе, придется его обойти.
В этом физическом действии — один из самых точных образов всего проекта: сначала рождение, а уже потом — наследие, существовавшее задолго до тебя. В первоначальной концепции Солоп формулирует это как вопрос: почему память о насилии человечество передает так легко, а память о мире — так трудно?
Определенного окончательного вида у «Колыбели войны» пока нет — и художница не хочет искусственно его фиксировать.
«Я даю этому проекту свободу самому выбирать, как ему жить», — говорит она.
Начать с небольшой интервенции. Посмотреть, что произойдет дальше. Сделать фигуры больше. Добавить новые. Вывезти проект за пределы Украины. Позволить среде и сотрудничеству с другими художниками менять его.
В этом смысле «Колыбель войны» действительно отличается от значительной части предыдущих работ Солоп. Она все еще начинает с собственной жизни — Луганска, Харькова, войны, отъезда и возвращения, — но теперь движется от личного тела наружу, к истории, обществу и тому, что одни поколения бессознательно или сознательно передают другим.
Война, убеждена Солоп, останется внутри украинского общества значительно дольше, чем будут продолжаться боевые действия.
«Она оставит много травм, рубцов, шрамов. И память тоже надолго останется с нами. Возможно, не одно поколение будет это переживать», — говорит художница.
В мастерской вокруг нас снова остаются дерево, инструменты, работы, семечки — вещи, из которых в начале разговора Солоп не захотела выбрать одну, самую важную.
«Здесь все рождается», — сказала она тогда.
«Колыбель войны» тоже пока лишь рождается в своей новой форме. И Солоп не предлагает зрителю ответа, какой она должна стать.
Оставляет вопрос.
«Что мы, как люди, оставим в колыбели для следующего поколения? Сердце или бомбу? Любовь или войну?»