«Здания можно отстроить. Людей - сложнее»: три мнения о восстановлении Украины
Недавно SQ публиковал аналитический текст о восстановлении как национальной идее — с историческими успехами (План Маршалла, Германия, Япония, Корея, Польша) и провалами (Веймар, Ирак, Афганистан, Босния, Ливан), а также краткими комментариями шестерых украинцев. В беседах с тремя из них — волонтеркой, военным и писательницей — осталось гораздо больше, чем поместилось в тот материал. Мы решили дать этим голосам возможность прозвучать полностью.
«Вернуть миллионы людей — задача со звездочкой»: Мария Волкова, волонтерка, глава ОО «ХАробрість»
Мария сразу подчеркивает, что восстановление — это не просто кирпичи.
«Восстановление для меня — это в первую очередь возвращение к мирной жизни. И эмоциональное восстановление людей. Построить новые дома вместо разрушенных проще, чем заново создать внутреннее чувство безопасности», — говорит она.
А когда просишь конкретизировать, что такое восстановление именно для Харькова, ответ оказывается неожиданно образным: «Возвращение студентов и следы от самолетов в небе».
Вторая часть фразы — о войне, которая не закончилась. Первая — о процессе, который действительно уже идет, хотя и медленно и осторожно: харьковские вузы постепенно возвращают элементы очного обучения, сочетая его с дистанционным и обустраивая безопасные подземные помещения. Харьков остается привлекательным для абитуриентов — в 2026 году здесь ожидают более 16 тысяч поступающих, на 1600 больше, чем годом ранее. То есть «возвращение студентов», о котором говорит Мария, — это не метафора, а измеримый, хоть и очень осторожный, процесс.
Безопасное образовательное пространство в одном из харьковских вузов, фото - SQ
Самое сложное в самом восстановлении, считает Мария, — не деньги.
«Привлечь финансирование на восстановление сложно, но возможно, а вот вернуть миллионы людей, которые уже успели построить новую жизнь за рубежом, — задача со звездочкой. А страна — это в первую очередь люди», — говорит она.
Этот тезис подтверждает социология. По результатам исследования компании Gradus, в 2026 году о намерении вернуться . Еще более тревожная динамика наблюдается среди тех, кто вообще не планирует возвращаться даже в случае завершения войны на приемлемых для Украины условиях: . А доля тех, кто вообще не может предсказать, когда вернётся, за год выросла с 49% до 66%. То есть проблема, о которой Мария говорит как о личном наблюдении волонтёра, — это не единичный случай, а масштабная, статистически подтверждённая тенденция.
На вопрос о роли обычного человека Мария не строит сложных конструкций:
«Жить здесь, создавать новые бизнесы, заниматься волонтерской деятельностью, участвовать в совместных проектах по восстановлению. Разбить клумбу у подъезда — это тоже вклад в восстановление».
В этом есть своя философия: восстановление состоит не из одного большого решения, а из тысячи маленьких, повседневных.
Больше всего её пугает, что поколение, для которого и ведётся всё это восстановление, в конечном итоге выберет эмиграцию. Но тут же появляется и надежда: «Надежду даёт молодёжь, у которой есть возможность уехать, но которая решает остаться уже сейчас, когда война ещё не закончилась». На фоне статистики о миллионах украинцев, откладывающих решение о возвращении на неопределённый срок, каждый такой личный выбор остаться — уже не бытовая деталь, а по сути политический акт.
«Дома можно восстановить, а вот людей...»: военный 92-й бригады, позывной Битл
Битл — харьковчанин, который до полномасштабного вторжения занимался исторической реконструкцией и историческим боем. Эта деталь биографии оказывается ключом ко всему, что он говорит о восстановлении.
«Для меня восстановление — это прежде всего возвращение жизни. Дома можно восстановить, но если в городе не будет людей, которые чувствуют, что это их дом, то это будет просто новая застройка», — говорит он. И продолжает уже языком человека, который годами изучал, как жили поколения до нас: «Мы не просто шили одежду или ковали мечи, а пытались понять, как жили люди сотни лет назад, что для них было важным. Харьков имеет свою историю, свою архитектуру, свои места памяти. Восстановление должно сохранить этот характер, а не стереть его».
Это не абстрактный страх. Прямо в Харькове уже исчезают объекты, которые годами формировали облик города. 14 июня 2026 года российский дрон поразил Харьковский художественный музей — памятник архитектуры местного значения. Вспыхнула крыша, здание получило серьёзные повреждения, и сейчас здесь проводят консервационные работы, чтобы остановить дальнейшее разрушение. Это именно тот тип потери, о котором говорит Битл: не просто повреждённое здание, а стёртая деталь городской памяти, которую уже невозможно вернуть в прежнее состояние.
Харьковский художественный музей после удара и завершения аварийных работ, июль 2026 года, фото - SQ
Самым сложным в процессе восстановления Битл считает возвращение людей к нормальной жизни: «Кто-то вернётся с фронта, кто-то из эвакуации, кто-то пережил оккупацию или постоянные обстрелы. Нужно будет научиться жить рядом». Это не риторическая фраза. По состоянию на май 2026 года , и количество благотворительных организаций, занимающихся их реинтеграцией, за время полномасштабной войны выросло на 57% — но системного пути возвращения к мирной жизни до сих пор нет. То есть «научиться жить рядом», о чём говорит Битл, — это уже не о будущем, а о задаче, которую общество не успевает решать уже сейчас, в режиме реального времени.
Вторая сложность, по его мнению, — «не наделать ошибок из-за спешки». А роль обычного человека он видит максимально приземлённо:
«Не ждать, что всё сделает государство или наши партнёры. Кто-то может помочь пожилым соседям отремонтировать частный дом, кто-то — посадить деревья в своём дворе. Если предприниматель — создавать рабочие места».
Больше всего его пугает потеря памяти — «что на месте разрушенных домов появятся новые, но никто уже не будет знать, что здесь было раньше» — и то, что людей не спрашивают, какими они видят свои города, а просто ставят перед фактом. Но есть и то, что держит: «Харьков выстоял, потому что люди не сдались. И гражданские, и, конечно, военные. Если мы сохраним эту способность объединяться, то отстроим не только дома».
«Хочется быть украинкой»: Наталья Кош, писательница
Наталья начинает с того же, с чего и двое предыдущих собеседников, — с отказа сводить восстановление к стенам. Но добавляет аспект, которого не было в других ответах: сообщество, которое держится не на жилье, а на пространствах для обучения и творчества.
«Еще восстановление сообщества, которое связано с восстановлением инфраструктуры. Условно говоря, в том же Запорожье было невероятное количество разнообразных кружков для детей и молодежи, но по ним летят ракеты. Недавно в результате обстрела был поврежден городской дворец детского и юношеского творчества, который стал домом для невероятного количества инициатив в разное время, домом для ряда фестивалей. Пространство и сообщество для обучения и творчества необходимы для привлечения людей и особенно молодежи», — говорит она.
Самым сложным в процессе восстановления она называет то, с чем сталкивается каждый день: «Без сомнения, ситуация с обстрелами. Пока снаряды продолжают прилетать чуть ли не каждый день, сложно восстанавливаться как с технической стороны, так и психологически выдерживать такое давление».
Это прямой отклик на вывод из исторической части предыдущего текста SQ: Южная Корея в свое время смогла превратить не менее реальную угрозу с Севера в мобилизующий фактор — потому что для неё война имела более или менее понятную границу «до» и «после». В случае с Харьковом и Запорожьем эта граница пока что ежедневно сдвигается.
Роль обычного человека Наталья видит так же прозаично, как и двое других собеседников, но добавляет свой, писательский акцент:
«Остаться или вернуться, работать, создавать что-то для своих. Книги, компьютерные программы, архитектуру, музыку, учебные программы, бизнес. И при этом заботиться о своей безопасности, конечно же».
Больше всего её пугает мысль, что всё это может оказаться ненадолго: «Очень хочется верить, что всё это имеет смысл, но мысль, что нет — пугает». А держит её другой образ — не абстрактной победы, а конкретного места: «Идея того, что будут места, куда можно будет вернуться, где можно будет жить, творить, вдохновляться и быть украинцами — даёт надежду. Потому что хочется быть украинкой».
Что остается, если отбросить статистику
Три разных жизненных опыта — волонтерша, которая размышляет, кого и как вернуть; военный, который до войны реконструировал прошлое, а теперь защищает будущее; писательница, которая видит в разрушенном дворце творчества не просто здание, а разорванную ткань сообщества. Но по сути они формулируют одно и то же: восстановление — это не о смете, а о том, останутся ли в городах, а точнее — вернутся ли в них люди, которые считают эти города своими.
Харьков, лето 2026 года
Это тот самый тезис, который лежал в основе предыдущего текста SQ о восстановлении как национальной идее: успешные примеры послевоенного восстановления — от Германии до Кореи — срабатывали тогда, когда люди видели в них собственный выбор, а не навязанный долг. Провальные — когда восстановление сводилось к цифрам и сметам без ответа на вопросы «зачем» и «для кого». Мария, Битл и Наталья, каждый по-своему, отвечают именно на это «для кого». И статистика о миллионах украинцев, которые до сих пор не могут определиться, когда возвращаться домой, только подчеркивает, насколько этот ответ важен именно сейчас, а не после победы.