Отец притащил в дом новую жену, не успели мы предать земле маму, а эта женщина, оказывается, давно была с ним и родила от него дочку — и я узнала об этом случайно

Отец притащил в дом новую жену, не успели мы предать земле маму, а эта женщина, оказывается, давно была с ним и родила от него дочку — и я узнала об этом случайно

Отец притащил в дом новую жену, не успели мы предать земле маму, а эта женщина, оказывается, давно была с ним и родила от него дочку — и я узнала об этом случайно…

1926 ГОД: ДЕНЬ, КОГДА ВСЁ ПОШЛО ИНАЧЕ 

Плотник дядя Трофим глянул на девочку, потом на хозяина дома и только головой качнул:

— Пётр, увёл бы ты детей. Хоть к соседям. Нечего им тут. Глянь, твоя Лидка стоит белая, как стена.

— Я никуда не пойду, — прошептала Лида. — Я с мамой буду.

— Нет больше мамы твоей, — бабушка Прасковья подошла и обняла внучку за плечи. — Всё сделаем по-человечески. А на кладбище я вас не пущу. И Толика не пущу. Нечего детям смотреть, как мать в землю опускают.

— Бабушка, я не верю, что её нет, — Лида всхлипнула. И тут же почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Ну вот, опять сейчас заревёт.

— Никто не верит, внученька, — вздохнула Прасковья и прижала её к себе. — Раиса молодая была. Здоровая. Не болела ведь. А тут порезалась косой на покосе, да и слегла.

Лида молча смотрела, как дядя Трофим стучит молотком, и в голове у неё крутились слова отца и врача, который приехал слишком поздно. Заражение крови. Порез глубокий. Поздно уже что-то делать. Лекарств нет.

— Прасковья, надо бы Раисиным родителям сообщить! — сказала соседка, подойдя ближе. Но бабушка Лиды только губы поджала:

— Сообщили. Знаешь, что мне ответили? Что нет у них дочери Раисы. Померла она для них десять лет назад. Нехристи! Сущие нехристи! Разве так можно?

Лида сжала кулаки. Она эту историю знала. О ней в родне отца говорили часто. Раиса была дочерью зажиточного крестьянина из соседнего села. Её хотели выдать замуж за человека с достатком, а она сбежала с Петром. Дед и бабка по матери отреклись от неё. И детей не признали, когда те родились. Лида ни разу не видела родных по материнской линии. Но сейчас ей было за маму до слёз обидно.

ЧУЖАЯ ЖЕНЩИНА НА ПОРОГЕ 

После похорон Лида вдруг почувствовала себя сразу взрослой. Поняла: теперь хозяйство на ней. Четырёхлетний Толик всё понимал по-своему. Плакал много, жался то к отцу, то к сестре. Пётр, к удивлению соседей, не запил. Не убивался шибко. Работал, за детьми глядел. Правда, получалось у него плохо.

А после сорокового дня Лида проснулась от шума во дворе. Кто-то разговаривал, слышался детский голос. Но не Толикин. Она выскочила в сени и увидела отца. Он вводил в избу молодую женщину. И Лида её узнала. Это была Евдокия Ильинична. В деревне её звали просто Дуся. Только что она здесь делает? И почему с ней её дочка Настя?

Дети, которые гуляют по деревне и ходят кучкой, слышат и видят больше всех. Лида уже в свои восемь знала: про Евдокию говорили, будто она сама не ведает, от кого родила Настю. И будто батя с матушкой выставили её из дома и к старой бабке жить отправили. А теперь она почему-то входит в их дом. Зачем?

— Здравствуй, Лидочка! — поздоровалась Евдокия, опуская дочку на пол.

Отец в это время заносил какие-то вещи, мешки. Лида выглянула в окно. Их лошадь была впряжена в телегу. На телеге лежали узелки, чугунки.

— Папа… А почему они здесь? — спросила девочка, ничего не понимая.

— Лида… — отец явно подбирал слова. — Евдокия и Настя будут жить здесь. С нами. Евдокия будет за тобой и Толиком приглядывать, хозяйство вести. Ты подросла, но ещё маленькая. Прости, дочь, но готовить ты пока не умеешь. И рубахи не отстираешь как надо. И полы по углам не моешь. А Евдокия со временем научит тебя всему. Как мать будет вам.

— А тебе женой? — Лида отшатнулась.

— А мне женой. Не буду скрывать и врать. Лида, дочка, маму твою не вернёшь. А нам жить надо…

Лида попятилась. Ей хотелось закричать, что это предательство. Что не успели мать похоронить, а отец уже другую привёл. Но вместо этого она зажала рот рукой и выбежала во двор. Потом, в слезах, отправилась к бабушке.

Прасковья, завидев внучку, передала грудного внука старшей дочке и подошла к девочке.

— Ты чего ревела-то?

— Батя жену новую в дом привёл. Евдокию. Теперь она с дочкой жить будет у нас, — плечи девочки вздрагивали.

— Привёл всё-таки, значит… — пробормотала бабушка.

— А ты знала, что он её приведёт? — догадалась Лида.

— Знала. Вчера отец мне об этом сказал.

— Бабушка, мы с Толиком к тебе жить пойдём. Не будем мы с ними! Как он мог, ба?

— Послушай меня, внучка… — Прасковья взяла Лиду за руку и усадила на лавку. — То, что он так рано мамке твоей замену нашёл, я не одобряю. С одной стороны. А с другой — я его понимаю. Думаешь, легко батьке твоему одному детишек подымать? У меня своих забот хватает. У твоей тёти снова ребёнок родился, а помимо него ещё шестеро. Тут помощь моя нужна, а я не могу на два дома жить. Евдокия, хоть о ней слава нехорошая шла, всё же баба работящая. Она и дом приберёт, и вас накормит. Так что вытри сопли и иди домой. Увидишь, не такая уж она плохая, как тебе кажется. Ещё матерью её называть будешь. Но коли станет она тебя обижать — скажи мне. Я быстро на неё управу найду.

Лида вытерла слёзы рукавом. Спорить с бабкой было бесполезно. Бабушку Прасковью боялись все её дети и внуки. Коли сказала, что найдёт управу, — так и будет. Но в душе Лида дала слово: она никогда не назовёт эту женщину мамой. Никогда. Она была и будет ей чужой.

Она вернулась домой, вошла в избу и посмотрела на ту, которую отец привёл вместо матери. Евдокия хлопотала у чугунков, готовила обед и попутно вытирала тряпкой стол.

— Лидочка, ты пришла! У бабушки была?

Девочка молча кивнула.

— Ну, мы так и подумали. Проходи, руки мой и помоги немного. Скоро обед будет.

Молча выполняя указания Евдокии, Лида думала о словах бабушки. Как бы та ни была права, а всё равно девочке было обидно. За обедом она не проронила ни слова. А после ушла в сад и просидела там до вечера.

МЕСЯЦЫ, КОТОРЫЕ ВСЁ ИЗМЕНИЛИ 

Шли дни, недели, месяцы. И Лида с удивлением понимала, что обижаться на отца и Евдокию становится всё труднее.

Мачеха не кричала. Не била. Не заставляла работать больше других. Она сшила Лиде два платья. Красиво заплетала косы. Сидела у кровати Толика, когда тот заболел и маялся с жаром. Лида даже видела, как Евдокия плакала и молилась за него.

Лида не могла понять, почему эта женщина такая. Она должна была быть злой мачехой из сказок. Должна была травить падчерицу и пасынка. А Евдокия вместо этого гладила их с Толиком по голове и целовала в макушку. Как свою родную Настю.

Отец будто помолодел с Евдокией. Стал чаще смеяться. По вечерам играл на гармошке. И не стесняясь обнимал мачеху при детях. Настю называл «доченька» и катал на спине. Лида видела это и злилась. Это её отец! Её и Толика!

Но самое обидное — Толик уже через полгода стал называть Евдокию мамой.

Лида пыталась его одёрнуть:

— Она тебе не мать! Наша в земле лежит! А она чужая мама!

Но Толик её не слушал. Он души не чаял в Евдокии. Впрочем, как и бабушка Прасковья. Она очень скоро, навещая дом сына, стала называть новую невестку дочкой.

А отец… Он будто в Насте души не чаял. Разве может так неродной папа любить чужого ребёнка? Почему все забыли мать? Почему отец счастлив с другой? Почему Толик называет чужую тётю мамой?

Такие мысли были у Лиды в первый год их совместной жизни с мачехой. А потом она привыкла. Смирилась. И даже стала уважительно к Евдокии относиться. Только мамой не звала. Лишь по имени-отчеству — Евдокия Ильинична.

И только спустя годы она поймёт: в Евдокии было очень много мудрости и терпения. Она смогла за год расположить к себе не только Толика, но и Лиду. Когда девочка взрослела, Евдокия с лёгкостью, без ссор и скандалов приучала детей к труду. Хорошо сделали — хвалила. Плохо — журила. Но всех одинаково. Не делая различия.

ПРАВДА, КОТОРАЯ ВЫЛЕЗЛА ИЗ САРАЯ 

Лиде исполнилось шестнадцать. И в какой-то момент она вдруг почувствовала потребность назвать Евдокию Ильиничну мамой. Вот так просто, как звали её Толик и Настя. Ей хотелось, уехав в город на учёбу, говорить друзьям, что её дома ждут не только брат и отец, но ещё и мать с сестрой.

В тот день она отвезла документы в Кинешемский медицинский колледж. Осталась у дяди Фёдора на три дня. А в воскресенье поехала домой с раннего утра. Хотелось пораньше приехать в Сосновку, помочь мачехе по хозяйству. И попробовать, быть может, сегодня назвать её мамой.

Зайдя в дом, Лида никого в избе не увидела. Небось Толик и Настя гулять убежали. А где отец и Евдокия Ильинична?

Выйдя во двор, она обошла дом и увидела открытую дверь в сарае. Оттуда раздавались голоса мачехи и отца. Пётр стоял спиной ко входу и завязывал мешки. Лида хотела подкрасться незаметно и ладошками прикрыть глаза отцу, как делала в детстве. Настроение было игривое. Но слова, которые донеслись из сарая, заставили её замереть.

— Петя, она выросла, — говорила Евдокия. — Уже не маленькая девочка. Может, пора сказать ей про Настю? Ты знаешь, что она мне сказала перед тем, как в райцентр поехала? Что когда ты с Настей рядом, она замечает у вас удивительное сходство. Лида тогда удивилась. Петя, она ведь взрослеет, медиком стать хочет. Если сама поймёт, догадается — хуже будет. Настя ведь всё больше на тебя похожей становится.

— Нельзя, — ответил отец. — Она очень мать любила. Если узнает, что я… что мы… она нас возненавидит. Ты вспомни, как тебе было сложно первый год.

— Помню. Но мы ведь справимся. Она должна знать, что Настя им с Толиком сестра родная.

— А как я скажу ей? «Лида, я гулял с Евдокией, когда твоя мать была жива, и у нас родилась Настя»? Да она проклянёт меня!

— Петя, ты бы знал, как я устала носить в себе этот камень. Дело ведь не только в Лиде, но и в Насте. Она постоянно спрашивает, кто её родной отец. Говорит, что любит тебя, но ей интересно. Петя, ей ведь уже десять… И чем дальше Настя будет взрослеть, тем чаще будет задавать этот вопрос. Лучше правда, чем ложь до гроба. Давай всё расскажем детям? Вот Лидочка приедет сегодня из райцентра — и расскажем.

— Евдокия, ну как сказать-то? — отец вздохнул. — Боязно мне. Взрослый мужик, отец троих детей, а пасую перед девчонкой.

— Раз скажем — камень с души снимем. Будет трудно, но зато все будут знать правду. Лидочка всё равно учиться едет. Как раз будет у неё время всё осознать…

Лида, казалось, не дышала. Мысль, которая пришла в голову, была чудовищной. Настя — дочь её отца? Значит, когда мама ещё была жива, отец уже гулял с Евдокией? Значит, он изменил матери? И эти двое притворялись все эти годы?

Тут Пётр всё же вышел из сарая и остановился, глядя на бледную дочь. Он понял, что она всё слышала.

— Лида… Ты давно тут стоишь?

— Это правда? — не отвечая на его вопрос, девочка смотрела на отца со злостью. — Настя — твоя дочь? Ты изменял маме?

Евдокия, которая вышла из сарая, поспешила на помощь к мужу. Она подбежала к падчерице и схватила её за плечи:

— Дочка, послушай… Мы собирались сказать тебе всю правду, но нам было страшно. Давай поговорим, выслушай нас!

— Не хочу слушать! И не дочь я тебе! — Лида скинула её руки со своих плеч и закричала, глядя на отца: — Из-за тебя мамины родители от неё отказались, а ты её предал!

— Так, хватит! — Лида вздрогнула от сердитого голоса отца. Он никогда так не злился на неё. Пётр схватил дочь за руку и потащил в дом. — Я отец твой, и ты не имеешь права осуждать мои действия и поступки, так как тебя они не касаются!

Он завёл её в дом и усадил на лавку. Евдокия жалась к стене. Лида продолжала смотреть на отца со злостью.

— Ты взрослой себя почувствовала, что смеешь обвинять меня и осуждать? Ну тогда, как взрослая, слушай! — отца было уже не остановить, хотя Евдокия попробовала:

— Петя, не надо! Не так…

— Помолчи, Евдокия. Я сам с дочкой разберусь. Слушай меня, Лидия Петровна… Матушка твоя словно умом тронулась после рождения Толика. Забыла, али не помнила? Забыла, как она Толика забывала в поле? Как бросала вас и гулять в лес уходила? Много чего она чудила. Но я терпел. Врачам показывал. До полугода такое творилось, что не приведи Господи. Всю душу из меня вынула. А потом она словно в чувство пришла. Вновь стала матерью заботливой, хозяйкой. Мне казалось, что она будто прежней стала. Только вот вернулась мать, но не жена. Она решила, что не подпустит меня к себе. Что ей двух детей хватит. Девочка и мальчик… А что ещё ей надо?

— Петя, не надо, она ещё маленькая, чтобы это слушать… — пыталась остановить мужа Евдокия.

— Пусть говорит, — ответила Лида сдавленным голосом.

— Да, я скажу, — не унимался Пётр. — Я был здоровым и молодым мужиком. Я никогда ни к кому силу не применял. И тогда не стал, хоть и женой она мне была. Потому у нас с Евдокией и завязалось всё. И о наших встречах ни одна живая душа не знала. Ни одна, понимаешь? И даже несмотря на то, что Евдокия забеременела и родила Настеньку, я не ушёл из семьи. Не бросил вас. А знаешь почему? Потому что любил. Да, ты можешь не поверить. Но я любил не только вас. Я ещё сохранял чувства к вашей матери. А Евдокия никогда не требовала, чтобы я ушёл из семьи. Она была согласна всю жизнь носить в себе эту тайну. Но случилось несчастье — мать твоя умерла.

— Хороша у тебя была любовь, если ты её сразу в дом привёл, — усмехнулась Лида. А отец громко стукнул кулаком по столу:

— Не тебе судить отца. Когда пора настала, тогда и привёл. Ты разве забыла, что тебе всего восемь было, а Толику четыре? Забыла, каким у тебя брат был болезненным? Мне было трудно… Я знал, что приведу Евдокию в дом рано или поздно. Потому решил — пусть люди судят, но я сделаю это раньше. Моя дочь будет расти в моём доме с братом и сестрой. И, знаешь, дочка… Кроме тебя меня никто не осудил.

Лида молча смотрела на отца. И правда, никто его не осудил. Что ещё земля на могиле жены не остыла, как он другую привёл в дом. Все понимали, как вдовцу тяжело с детьми.

Девочка встала, вышла из-за стола и выскочила на улицу. Она бежала по селу, не разбирая дороги, пока не выбилась из сил и не упала на траву за околицей. Слёзы текли по щекам. Она кусала губы, чтобы не закричать от обиды. Умом понимала, что отец где-то прав. И не ей судить его. Но всё равно держала обиду. За то, что он предал мать, гуляя с другой. В силу возраста, не имевшая ни жениха, ни мужа, она тогда не могла понять причину такого поступка отца.

А вот Настя новость приняла спокойно. Она и так считала Петра отцом. Другого не знала. Правда, её печалило состояние старшей сестры. Лида ни с кем не разговаривала. Все дела выполняла молча. А через неделю собралась и уехала в город.

На прощанье Лида обняла только брата Толика. А когда Настя помахала ей рукой, она отвернулась и пошла в сторону станции. Сегодня она хотела назвать Евдокию матерью. Но не довелось. Девушка ненавидела себя за то, что в глубине души, где-то очень глубоко, она всё равно любила эту женщину. Несмотря на то, что узнала правду.

ГОДЫ УЧЁБЫ И ТИХАЯ ХОЛОДНОСТЬ 

Прошло время. Лида окончила Кинешемский медицинский колледж. Потом поступила в Ивановский медицинский институт и подрабатывала медсестрой в городской больнице. Жила в общежитии, в комнате на пятерых. И ей нравилась эта студенческая, самостоятельная жизнь.

Родные сами её проведывали. Привозили гостинцы из деревни. Девушка вроде бы простила их. Но всё же была с ними холодна. Толик и Настя тоже взрослели. Учились хорошо. И были неразлучны, словно близнецы, хотя между ними была разница в полтора года.

1941-Й: ВОЙНА, ВОКЗАЛ И СЛОВА, КОТОРЫЕ БЫЛО НЕ СКАЗАТЬ 

В 1941-м Лиде было двадцать три. Студентка-отличница, на хорошем счету на работе. Она собиралась выйти замуж за своего однокурсника Глеба. Толик учился в ремесленном. Настя окончила школу и поступила в медицинское училище в городе. Решила пойти по стопам старшей сестры, которую очень любила. Впрочем, Лида тоже любила её. Но никак не могла отпустить свою обиду на отца и унять глупую гордость.

Петра забрали на фронт в конце июля 1941-го. Лида тогда отпросилась с дежурства, чтобы проводить его. Вот тогда, на вокзале, она и поняла, что простила отца. Глядя на проводы, плача от страха, девушка вдруг поняла: нет времени на обиды. А вдруг он не вернётся?

— Ты пиши мне, папа, ладно? — попросила она. — Адрес мой в общежитии ты знаешь. Пиши.

— Я буду писать, дочка. Но и ты… Ты приезжай домой, хорошо? Это ведь и твой дом. Ты там родилась. Ты там выросла. И Евдокия… Она ведь постоянно тебя ждёт.

Лида перевела взгляд на мачеху. Та молча стояла и смотрела на них. Ждала, когда дочь с отцом попрощаются, чтобы потом самой ещё раз, наверное, в сотый, сказать, как она любит мужа.

— Хорошо, папа. Я приеду. Как-нибудь выберу время…

Но прошёл месяц, а она так и не поехала в село. Когда Толика призвали на фронт, она пришла с ним проститься на вокзал. Так же, как и с отцом. Там не было Евдокии и Насти. Толик сказал, что простился с мамой и сестрой дома.

Как и отец, он советовал сестре приехать в деревню. Но едва эшелон с братом отошёл от вокзала, девушка подумала: а зачем ей, собственно, в деревню теперь ехать? Смотреть в глаза Евдокии, которая привечала её отца, когда тот был женат? Нет… Она приедет, когда отец и брат вернутся с фронта. У неё сейчас много работы…

1942-Й: ДОРОГА ДОМОЙ, КОТОРАЯ ОКАЗАЛАСЬ ПОЗДНЕЙ 

Глеб, её жених, с которым они встречались уже два года, ушёл добровольцем в первые дни войны. Лида ждала от него писем. Но они приходили редко. Были маленькими, написанными на клочке бумаги. Она знала, что Глеб служит в медроте. И хотела быть рядом с ним. Хотела помогать раненым, делать что-то для победы, а не сидеть в тылу и перевязывать больных местных жителей.

Но перед тем, как отправиться в военкомат и написать заявление, девушка решила сперва съездить в родное село. Взять с собой горсть землицы, как это сделали отец и Толик. И… поговорить по душам с Евдокией. Вдруг ей захотелось, чтобы та благословила её. Девушка поняла, что может не вернуться. Пора покончить с глупыми обидами. Стать по-настоящему взрослой. А ещё не покидало чувство, что ей надо туда поехать. Тревожное, щемящее. Её вдруг затрясло, когда она подумала об этом.

Лида приехала в Сосновку, в которой не была три года. Весной 1939-го умерла бабушка Прасковья. Девушка приезжала на похороны. Но больше сюда не являлась. Сперва не хотелось возвращаться в дом, где, как она говорила, ложь витает в воздухе. А потом училище, институт и работа забирали всё время…

Лида шла по деревне и видела только женщин. Зайдя во двор, она дёрнула дверь. Та открылась. Но в избе никого не было. Небось Настя на учёбе, а мачеха в колхозе. Выйдя в огород, она покачала головой: если Евдокия Ильинична на работу ушла, отчего дверь не закрыла?

— Лида? Ты? А мы думали, ты уже не приедешь. Тебе весточку послали. Видать, успели доставить, — соседка тётя Люба махнула рукой.

— Весточку? — не поняла она. — А почему думали, что не приеду? Меня что, ждали?

— Ты чего? — округлила глаза тётя Люба. — Не знаешь, что ли, ничего?

— А что я должна знать? Где Евдокия Ильинична?

— Так… На кладбище она ушла. Вроде ж похоронили, поминки отвели. Но она девоньку к нам отнесла, чтобы Наташка моя её покормила. А сама опять на погост поплелась.

— Что происходит? Какую девоньку вам отнесла? Кого Наташа кормит? — Лида будто бред какой-то слышала.

Тут тётю Любу позвали. Она поспешила на зов, крикнув на ходу, чтобы Лида шла на кладбище. Мачеха, мол, там.

Лида и пошла. Она не понимала ничего. Но вдруг, подойдя к погосту, стала искать глазами Евдокию. И с удивлением увидела её на дальних захоронениях, в старой части на пригорке. Там, где была похоронена её мать. Быстрым шагом Лида направилась туда. Поднялась по пригорку и тихо подошла к Евдокии. Хотя могла не стараться. Мачеха сидела на коленях перед холмом, где была упокоена Раиса. Что-то говорила. О чём-то причитала. О чём-то просила. И никого не слышала.

Лида положила руку на плечо мачехи. Евдокия вздрогнула и подняла голову. Её глаза были опухшими от слёз. Лицо мокрое и зареванное.

— Лида? — прошептала она. — Ты приехала… Ты всё-таки получила весточку?

— Я ничего не получала. Мне самой захотелось приехать…

Евдокия встала, шагнула к ней, но остановилась, не решаясь обнять. Она только взяла руку Лиды и прижала её к своей щеке.

Лида видела, что эта женщина ей не враг. Она была просто женщиной, которая любила. Любила отца. Любила её, Толика, Настю. Она платила за свою любовь годами молчания и терпения.

— Пойдём домой, — сказала Лида. — Пойдём, мама.

Слово вырвалось само собой. Евдокия сквозь слёзы улыбнулась:

— Ты назвала меня мамой… Впервые за годы. И именно в тот день, когда я похоронила свою дочь.

Лиде показалось, что она ослышалась.

— Дочь? Настя умерла?

— Да. Пойдём, я покажу тебе, где её схоронили. На новом погосте… — Евдокия махнула рукой в сторону другой половины кладбища.

— Что случилось с ней? Почему она умерла? — закричала Лида, чувствуя, как слёзы залили лицо. Но она их даже не вытирала. — Ей всего восемнадцать! Как она могла умереть?

Евдокия взяла её за руку и потянула за собой, почти шепча:

— Настя в городе училась. Я думала, всё хорошо там у неё. А потом она приехала в июне с большим животом. Я спросила, кто отец. Она плакала. Говорила, что парень добровольцем ушёл на фронт, узнав, что она ждёт ребёнка. Струсил. Решил, что на войне лучше, чем с дитём. Настя вернулась в деревню, потому что больше некуда было податься. Я не знала ничего, пока её с пузом не увидела. Но приняла. Она ж моя дочь… Когда-то и я в подоле принесла. Но… Позавчера она умерла в родах… Врача нет у нас. На фронт ушёл месяц назад, а нового ещё не прислали. Медсестра в соседней деревне была. Мы сами роды принимали с соседями…

Лида вырвала свою руку из ладони мачехи, упала в траву и зарыдала. Она плакала, проклиная себя. За то, что из-за своей гордости не была рядом с сестрой, когда та нуждалась в ней. Когда та сделала глупость, выбрав не того парня. Когда слёзы, небось, лила, узнав, что любимый выбрал войну, а не её. Когда роды принимали без врачей. В то время как у неё, Лиды, есть какое-никакое образование.

— Лидочка, если ты винишь себя, то прошу тебя — не надо, — прошептала Евдокия, слыша её причитания. — Ты ни в чём не виновата. Пойдём, пойдём со мной. Сегодня утром вот схоронили. Поминки отвели. А я, оставив Ксюшу у соседей, сюда пришла. К матери твоей. Чтобы с небес она помогла отцу твоему и брату.

ПОХОРОНКА НА ТОЛИКА 

Всю ночь они плакали. Ксюша спала беспокойно. Время от времени прибегала Наташа, дочь тёти Любы, и кормила девочку. Наташа родила в марте, и молоко у неё ещё было. Она обещала и дальше помогать, как сможет.

Под утро, когда Евдокия и Лида смогли уснуть рядом с колыбелькой новорождённой Ксюши, казалось, что у них закончились слёзы.

Но едва время подошло к обеду, как в их дом принесли горькую весточку. Похоронку на Толика.

Лида любила своего брата. И письма ему писала. И ждала его весь этот год. Но что же творилось с мачехой! Как страшно она кричала! Как раздирала на себе платье! Словно безумие какое-то творилось.

— Господи, да за что же ей, бедной, напасти такие? — соседка тётя Люба тоже плакала, глядя на Евдокию. — Дочь вчера схоронила. Теперь и на сынка весточка страшная пришла.

В тот момент Лида, которая сама испытывала горе, вдруг всей душой и сердцем поняла: для Евдокии Толик был не просто сыном мужа. Он был её сыном.

Вдруг мачеха вскочила, подбежала к ней и рухнула на колени перед Лидой. Она знала, для чего девушка приехала и какие у неё планы. Ночью о том говорили. И теперь женщина кричала страшным голосом:

— Не ходи! Христом Богом прошу, не ходи! Если потеряю и тебя — я не выживу. Дочка, не уходи!

Лида заплакала. Она опустилась так же на колени рядом с мачехой. Они стояли друг напротив друга и плакали.

— Не пойду, мама. Не пойду, коли ты просишь. Прости меня, слышишь? Прости, мама…

ТРИ ГОДА ДО ПОБЕДЫ 

Лида съездила в город. Написала заявление о приостановке учёбы с сохранением преемственности. Выписалась из общежития. И вернулась в село.

Она устроилась медсестрой в местный медпункт. Разрывалась между домом и работой. Евдокия совсем плохой стала. У неё то голова постоянно болела, то мутнело перед глазами, то такая слабость была, что она падала в поле. Лида брала новорождённую Ксюшу с собой в медпункт и оставляла её за ширмочкой. Постепенно девочку стали кормить козьим молоком, чтобы лишний раз не тревожить Наташу.

Живя рядом с мачехой, переживая за её состояние и вместе преодолевая трудности, Лида поняла, что они стали ближе, как никогда раньше. Они не были даже так близки до той горькой правды.

Но Евдокия смогла справиться с горем и пошла на поправку. Вместе они глядели за девочкой и писали письма Петру.

Так прошло почти три года до Победы в мае 1945-го.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ОТЦА И НОВАЯ ЖИЗНЬ 

Пётр вернулся в конце мая сорок пятого. Когда они обнялись и поплакали, Лида глянула на отца. Ему ведь не было ещё и пятидесяти. Но…

— Ты седой, папа. Совсем седой, — печально сказала она.

— Я мог бы умом тронуться, когда узнал, что враз двух детей потерял. И если бы не ребята, что рядом были… Если бы не наступление и битва за Родину, наверное, от горя бы сошёл с ума. Но теперь я дома, девочка моя. Дома…

Лида грустно улыбнулась. Да уж, девочка… Двадцать семь лет ей. Не первой молодости девочка.

— Дочь, а жених твой… — отец смотрел в её глаза, словно боясь задать вопрос.

— Скоро вернётся. Письмо я получила. Ещё месяца два он пробудет в Польше, а потом приедет.

— Вот и хорошо, — он обнял её. — Вот вернётся, и поженим вас.

Первую неделю Пётр отходил. Много спал, словно отсыпаясь за все годы. А когда вставал, тут же хватался за дела и работу. По вечерам он не спускал внучку с рук. Лида видела, как отец оживает рядом с Ксюшей. Но не могла забыть тот день, когда он пошёл на кладбище к дочери. Смотреть страшно на него было…

ЭПИЛОГ: ЧЕРЕЗ ГОДЫ 

Глеб вернулся в августе и сразу же отправился в деревню. Там их с Лидой расписали. Молодые приняли решение вернуться в город. Война закончилась, отец дома. Не страшно было Евдокию оставлять одну. Лиде предстояло восстанавливаться в институте и исполнить свою мечту — стать врачом. Чтобы людей спасать, лечить их. Чтобы приходить на помощь всем, кто в этом нуждается. Она дала себе такое обещание давно. Ещё когда ей было восемь лет и девочкой Лида потеряла мать.

Через два года, когда они с Глебом перебрались жить в дом к его старенькой бабушке, у них родился сын Артём. А ещё через три года — сын Денис.

У этих детей были дедушки и бабушки с двух сторон. Любящие и заботливые. Лида, уже в то время терапевт Лидия Петровна, с мужем и детьми часто ездила в деревню. Там их всегда радушно привечала Евдокия.

Однажды, много лет спустя, когда Лидия Петровна сама стала бабушкой, её внучка Катя повстречала молодого мужчину. Вдовца, у которого на руках была семилетняя дочь. Внучка сомневалась, стоит ли брать на себя такую ответственность. И вот тогда Лидия Петровна рассказала ей про Евдокию. Про то, как та проявила огромное терпение, дарила чужим детям любовь и заботу. И как она стала не чужой, а самой настоящей мамой.

Катя не знала Евдокию Ильиничну. Той не стало в 1978 году, спустя два года после того, как ушёл из жизни Пётр Аркадьевич. Но, слушая рассказы бабушки, она восхитилась этой женщиной. Да, пусть они гуляли с прадедом при его живой жене. Но она подарила детям ту любовь и заботу, которой они лишились после смерти матери.

Лидия Петровна успела выдать внучку замуж за вдовца. Но не успела увидеть своего правнука. Она умерла в 1998 году, едва справив восьмидесятилетие.

Вот такая история. Не сказка. Но иногда именно в таких несказочных историях и живёт самое настоящее человеческое тепло

Отец притащил в дом новую жену, не успели мы предать земле маму, а эта женщина, оказывается, давно была с ним и родила от него дочку — и я узнала об этом случайноМой Формат