Серая уточка

Серая уточка

Она родилась крохотной, поздно пошла и всю жизнь двигалась, будто уточка, но в её доме никогда не звучало жалоб…

Часть первая: ДИТЯ ТАЙГИ

Честно говоря, когда я впервые услышала эту историю от своей бабушки, то не поверила. Ну как так — чтобы человек всю жизнь прожил с этакой вот особинкой, с этим покачиванием, с этой походкой утиной, и при этом сумел стать для всех опорой? Но бабушка смотрела на меня своими выцветшими глазами и качала головой: «Рая, ты не понимаешь. Твоя прабабка была сильнее нас всех вместе взятых. А ведь ростом-то была — вот такая».

И показала ладонью где-то у пояса.

Это было в сибирском таёжном посёлке под названием Кедровка. Места там глухие, медведи по улицам ходят, а люди — крепкие, как эти самые кедры. Зимы лютые, лета короткие, работа тяжёлая. Не забалуешь.

В семье лесоруба Ивана Парфёновича Гусакова и его жены Раисы росло пятеро сыновей. Крепкие, здоровые мальчишки — один к одному. Отец ими гордился, это ж какая подмога в хозяйстве! Каждый раз, когда на свет появлялся очередной сын, Иван ставил мужикам на деляне большую бутыль самогона и приносил закуску богатую. Солёные огурцы, квашеная капуста, копчёное сало — всё как положено.

— Парфёныч, там супружница твоя не надумала шестого рожать? — посмеивались лесорубы. — А то давненько мы капустки с сальцой не едали!

Иван только рукой махал. Немолода уж была Раиса. Последнее время часто болела, с трудом ходила, жаловалась на боли в ногах и спине.

Другие мужики не больно-то волновались за своих жён. Жизнь тяжёлая, а коли ноет супружница — значит, работы у неё мало. Кто занят по горло, тому не до нытья.

А вот Иван свою Раечку любил. Берёг. Сыновей учил не делить работу на мужскую и женскую. Потому парни не только с отцом трудились, но и матушке помогали — рыбу почистить, курицу выпотрошить, бельё прополоскать.

Видел Иван, что после рождения каждого ребёнка Рая будто слабее становилась. Плечи ниже опускались, лицо бледнело, под глазами тёмные круги рисовались.

Когда сказала она, что дитя опять носит, Иван даже напугался.

— Чего ты, Вань, попятился, будто чёрта увидел? — удивилась Рая.

— Да не чёрта увидел, а услышал то, чего не ожидал вовсе.

— Неужто не рад?

— Рад, да только…

— Чего, только, Вань? Ты ж всегда радовался рождению детей.

Опустил глаза Иван, в затылке почесал. Не умел он хорошо говорить, чтоб не обидеть. Привык прямо, без обиняков. А как скажешь, когда страшно, что жена в родах помрёт?

Будто прочитав мысли супруга, Рая вздохнула.

— Знаю, бережёте вы меня. И без того с болячками своими я на вас хлопоты навесила. А теперь думаешь, что и вовсе на шею сяду?

— Ох, глупая ты, Раиска! За другое тревожусь. Здоровье-то у тебя уж не как у молоденькой.

— Это ты верно говоришь. Да только дочку мне очень хочется.

— Да я и сам вовсе не против дочки. Только…

— Боязно тебе? Не бойся. Чувствую, от того, что дитятко у меня в животе, сил даже больше становится. Я ещё недавно еле на ноги ступала, а теперь плясать охота.

— Да уж прям плясать, — рассмеялся Иван и обнял жену. — Поаккуратнее давай, плясунья моя.

Заметил он, что и впрямь последние дни Раиса будто пошустрее стала. Глаза засияли, щёки порозовели.

Пуще прежнего стал беречь супругу. Та беременности радовалась, хорошо себя чувствовала. Хотя больше хорохорилась, конечно. Улыбалась через силу, копалась в огороде, даже когда кружилась голова, старалась не замечать боль в спине. Тяжело ей давалась беременность, но другого женщина и не ждала.

Выносила дитя до положенного срока. Вот только когда ребёночек пошёл, понятно стало — роды простыми не будут.

Сначала явилась молодая повитуха. Как увидела, что худо дело, послала за тёткой своей, старой Матреной. Вдвоём тянули дитя. А Рая, обливаясь семью потами, уже не помнила себя.

Перешёптывались повитухи — не выжить обоим. В ужасе глядела молодая, как Матрена давит несчастной на живот и мнёт его нещадно.

— Ты ж дитю шею свернёшь, — шептала она.

— Тише ты! Младенец лежит не так, как надобно. Развернуть его головой вниз, и тогда, глядишь, пойдёт дело.

Долгие часы длились роды. Наконец на свет появилась крохотная девочка. Малышку обтёрли и прислонили к материнской груди. Как ни была измучена Рая, испытала она радость и облегчение, а через мгновение забылась глубоким сном.

Часть вторая: МАЛЕНЬКОЕ ЧУДО

Иван дал девочке имя Лида — так звали его покойную мать.

О том, что малышка нездорова, родители узнали не сразу. Она родилась слишком крохотной, по весу явно не дотягивала до нормы. Но таких детей выхаживали, откармливали, и вскоре они догоняли сверстников.

Лидочка же оставалась маленькой. При том была спокойна, некрикуча. Много спала, будто ничто её не беспокоило.

— Ребёнка ничего не беспокоит, значит, здоров, — говорил приезжий врач. — А что маленькая — так то разве ж проблема?

— А разве нет? — растерянно произнёс Иван. — Я высок ростом, все пятеро сыновей моих богатыри. Чего ж девчоночка такой махонькой родилась?

Пожал плечами врач. Девочка показалась ему совершенно здоровой.

Никаких сомнений в родстве у Ивана не было. Лицом Лидочка очень даже на отца походила. Но очень уж маленькой была — без слёз не взглянешь. Ещё и ела как птичка.

Девочка росла, но куда медленнее, чем обычно растут дети. Тихая, улыбчивая, спокойная.

Перестав тревожиться за то, что дочка совсем маленькая, родители забеспокоились о другом. Ни в год, ни в два она не пошла. Ползала неуклюже, порой зацеплялась ручонками, будто волоча ножки за собой.

Лиду повезли в город. Врач, осмотрев девочку, покачал головой.

— По моему мнению, ребёнок получил травму во время родов.

— И что же будет с ней, доктор? — ахнула мать, побледнев.

— Не хочу вас пугать, но ваша дочь не будет ходить сама.

Побледнела Рая. До самого вечера рыдала, не могла успокоиться.

— Чего зря слёзы лить, родная? — успокаивал жену Иван. — Может, обойдётся? Может, пойдёт наша Лидочка, и врач не разбирается шибко?

— А если не пойдёт, Вань?

— Если не пойдёт… — горестно вздохнул он. — Знать, судьба у нашей единственной дочки такая.

Ещё пуще расплакалась Раиса. Страшно было представить, что у Лидочки нормальной жизни не будет. Замуж не выйдет — кому нужна неходячая? И детишек своих не народит.

Думала она, думала, да пошла к старой Матрене, той самой, что когда-то ребёночка из неё тянула. В посёлке говорили, что старая повитуха в снадобьях сильна и заговорах. Вдруг поможет?

— Чего пришла? — нахмурилась старуха.

— Помоги, Матрена… дочке моей уж третий год пошёл, а она на ножки встать не может.

— Третий год, говоришь? — задумалась старуха. — А ведь ей бы уже бегать положено.

— Знаю, баба Матрена. Я ж пятерых сыновей вырастила — сильных да крепких. А доченька мало того, что крохотная совсем, так ещё и не ходит.

Поглядела Матрена на девочку и будто вспомнила о чём-то. Уж не о том ли дне, когда помогла крохе появиться на свет?

— Уложи-ка мне девчонку сюда, — скомандовала она. — Да рот ей прикрой, чтоб не ревела.

Чуть плохо не стало Раисе. Это что же — старуха собирается больно сделать её малышке? Но перечить не стала.

— Молчи, доченька, — шепнула она Лидочке на ушко. — Хоть как больно будет, терпи… молчи.

Девочка вытаращила испуганные глазёнки на мать и едва кивнула.

Старуха стала тянуть детские ножки — то в одну сторону, то в другую. Потом в длину, словно хотела их вытянуть. Сама не своя Рая была, видя слёзки на глазах девочки. Но малышка терпела, ни звука не издала.

— Что скажешь, Матрена? Прав был доктор? Не будет моя девочка ножками ходить?

— Завтра приходи, — буркнула старуха. — Каждый день водить её мне будешь. Только вот не надо бы тебе ребёнка на себе таскать.

— Да ладно уж, кроху такую поднять даже мне под силу.

— Под силу ей… Ты ведь того и гляди развалишься. А с девчонкой тебе ещё долго маяться — не скоро она у тебя пойдёт. Потому скажи Ивану сколотить тележку, чтобы сподручнее было.

— Матрена… ты сказала, пойдёт моя дочка! — чуть не заплакала Раиса.

— Да пойдёт-пойдёт. Ты главное, делай, как я говорю.

По просьбе жены Иван сколотил тележку, поставил её на колёса. Вот и возила Рая Лидочку к Матрене — та ей ножки тянула да какие-то травки пить давала. Порой девчоночке очень больно было, это по лицу видела мать. Но ни разу она не закричала, всё терпела малышка и смирно ждала, когда старуха закончит её терзать. И горькие снадобья пила безропотно, не морщась.

Не так быстро, как хотелось бы, но Лида сумела всё же встать на ножки. Поднялась, а потом и шаги первые сделала, держась за опору. А потом ещё немного — и пошла она сама, безо всякой помощи.

Только вот двигалась она всё равно как-то странно, наклонившись вперёд. Поначалу родители этого не замечали, радуясь тому, что Лида просто ходит. А потом стало понятно — лучше уже не будет.

— Матрена, а что же это она у нас такая… будто уточка? — спросила однажды Раиса.

— Так Богом дано, — ответила старуха. Затем поглядела на девочку и усмехнулась.

Лида и впрямь напоминала утёнка — двигалась, немного переваливаясь с ноги на ногу, будто удерживала что-то хрупкое между коленями. Шею при этом вытягивала вперёд и как бы немного приседая.

— Нечего горевать, — сказал Иван, когда жена сообщила ему, что дочка останется «утёнком» навсегда.

— Как же не горевать? — заливалась слезами Рая. — Это ж весь посёлок потешаться станет над кровиночкой нашей.

— Да кто ж такой смельчак, кто посмеётся над девчонкой при живом отце да пятерых братьях? — рыкнул Иван.

— Твоя правда. Вот только замуж-то наша Лидочка вряд ли выйдет.

— А я тебе говорю — выйдет. Подумаешь, ходит уточкой? Для супруги самое главное характер хороший иметь.

Часть третья: СЕРАЯ УТОЧКА

У Ивана не было сомнений, что вырастет Лида доброй и покладистой. Так всё и вышло. Девочка взрослела, оставаясь милой, послушной тихоней. Была любима братьями, а уж как обожали её мать с отцом — того не передать.

Местные знали Лиду с малых лет. Потому и не было сильных издёвок со стороны сверстников. Да и соседи не больно злословили. Разве что добродушно посмеивались, что у Гусаковых дочка гусыня.

Впрочем, настолько милой и славной была девочка, что грубые прозвища к ней и не клеились. Звали её уткой, уточкой, утёнком.

Не носила Лида ярких платков и расписных сарафанов. Потому для многих была она «серой уткой». Девочка не обижалась — люди говорили беззлобно, а сама она уже привыкла таковой быть.

Жизнь её текла размеренно и безмятежно. С малых лет она ловко управлялась по хозяйству, несмотря на свой недуг.

— Расторопнее моих невесток! — говорил довольный Иван. — Погляди, жена, какая хозяюшка у нас выросла. А ты говорила, замуж никто не возьмёт.

Рая кивала. Она и учила девочку всему, понимая, что несладко той придётся с её-то недугом. Мать уже и сама еле ходила, болела всё чаще, вот и спешила сделать из своей дочки отменную хозяйку.

Часть четвёртая: ВОЙНА

В 1941 году началась Великая Отечественная война.

Таёжный посёлок, где жили Гусаковы, находился далеко от линии фронта. Потому голод и страх не преследовали людей столь неотступно, как в других местах. И всё ж тревога нарастала.

Лесорубы частенько уходили в глушь надолго. Порой неделями не появлялись дома, сразу перестроившись на работу для фронта. Впрочем, работали они посменно — никогда глава семейства и все его сыновья не покидали дом разом. Всегда кто-то оставался на хозяйстве.

Разволновалась Лида, когда отец отсутствовал очень уж долго. Когда вернулся, встретила его и обняла крепко:

— Папка, тебя ж воевать не отправят?

— А ты чего, боишься что ли?

— Боюсь, очень боюсь.

— Эх ты, кулёма! Боится она. А я вот ничего не боюсь. Ежели надо, пойду немцев бить. Да только не отпустит меня никто.

— Это почему ж?

— А потому что без дерева и в мирное-то время никак, а уж когда страна воюет, тем более. И блиндажи с землянками строить, и заводы с паровозами отапливать надобно, да хоть ящики для боеприпасов колотить!

Когда разъяснил отец, почему не оставит он их, Лиде спокойнее стало. Только вот спустя несколько месяцев два её старших брата на фронт отправились. Время прошло — и ещё двоих забрали. Остался лишь Алексей, самый младший. Ему в ту пору только семнадцать стукнуло.

Тягостное ожидание поселилось в доме Гусаковых. Каждый день семья ждала вестей от своих солдат. Когда получали письмо от одного из них, безмерно радовались, что не умаляло рвущей душу тревоги за остальных.

На Раису было жалко смотреть. Она худела и бледнела с каждым днём. Будучи ещё не старой женщиной, выглядела слабой. Казалось, дуновение ветра способно сбить её с ног.

Получив похоронку на Василия, старшего из сыновей, Рая померла в тот же день. Глаза её помутнели, она схватилась за сердце, задышала тяжело и тут же упала на землю не дыша…

Удивительное дело, была она женщиной болезненной, всю жизнь её оберегали муж и сыновья. Но когда её не стало, домашние будто лишились опоры.

Уж на что Иван был крепким мужиком, в один миг он осунулся и стал словно ниже ростом. Тяжело переживал гибель сына, но, потеряв жену, казалось, утратил самого себя. Никогда раньше не сидел мужик без дела, теперь же бесцельно ходил по дому, заглядывал в комнаты, будто надеялся найти кого-то.

И хотя одиннадцатилетняя Лида сама страдала от горькой утраты, именно ей пришлось стать опорой обезумевшему от душевной боли отцу. В какой-то момент подошла она к нему и робко погладила по плечу. Иван сделал попытку улыбнуться дочке.

— Папка, папочка, — шептала она, обнимая его за шею. — Ты поплачь, легче станет. Я вот плачу, и будто бы камень на душе не таким тяжёлым становится.

— Ох, научи ж меня, родная, чтобы с камнем этим сделать что-то. Как матери твоей не стало, так не дышится мне и не живётся, — покачал Иван головой.

— Пройдёт боль, и камня не станет, — прошептала Лида, силясь, чтобы не разрыдаться самой, потому что ни на миг не верила она в то, что говорила.

— Я ж как думал, — произнёс Иван. — Пропадёт Рая без меня, коли случится со мной что. Знал, что слаба она здоровьем, и даже спокоен был, что не придётся ей одной без меня мучиться. А тут вон как оказалось. Не стало её, и мир обрушился.

— Соберём, папка, — прошептала девочка, стараясь, чтобы отец не услышал, как дрожит её голос.

— Чего соберём-то, родная?

— Мир тот самый и соберём. Что обрушился-то.

Грустно усмехнулся Иван и погладил дочку по головке. Вот она, ниточка, что связывает его с жизнью. Сынки-то, если кто вернётся из них, жёнами своими обласканы будут. Лёшка ещё есть, младший сын, но тот через год-два тоже женится, ребятишки свои пойдут.

А Лидочка, уточка серая, ещё долго в родительской заботе нуждаться будет. Когда она обзаведётся своей семьёй? Может, и никогда.

Часть пятая: ИСПЫТАНИЯ

День за днём шли, и Лиде удалось вытянуть отца из бездны отчаяния. Вместе горевали они по матушке и погибшему Василию, с нетерпением ждали писем от других братьев, вели хозяйство, сажали огород, поддерживали соседей и родных.

Ласковая, покладистая Лидочка забывала о своих бедах и горестях — лишь бы лишний раз улыбнуться и подластиться к отцу. И свои рыданья глушила в груди, зная, что, видя её плачущей, он руки опустит.

Когда Иван приходил домой не в настроении, дочь откладывала все дела и присаживалась рядом. Она заглядывала ему в лицо своими огромными глазами, наклоняла головку и слушала его, слушала… А потом подливала горячей похлёбки и наливала чай.

Очередное потрясение ожидало семью Гусаковых в 1944 году.

— Ты чего там, пап? — Лида выглянула в окно и по ссутулившейся фигуре отца поняла, что дело плохо. Сердце её болезненно сжалось.

У забора со стороны дороги всё ещё стоял старый почтальон. Он провожал грустным взглядом Ивана, что брёл к своему дому, пошатываясь, словно пьяный.

— Папка, да что же это… — прошептала девочка и поторопилась выйти.

— Мои мальчишки, — тихо произнёс отец. — Севка и Боренька… Оба.

— Не может быть, папа! — ей хотелось кричать, но она сдерживала себя, боясь, что отец может так же рухнуть на землю, как и мать.

Иван молча протянул дочери два конверта. Дрожащими руками она взяла их и зарыдала.

Так и стояли они вдвоём, друг напротив друга. Тут Алексей подошёл и с первого мгновения всё понял. Его не призвали, так как Алексей работал лесорубом вместе с отцом и заготавливал лес для фронта.

Ни один из ушедших братьев Гусаковых не вернулся с фронта живым. Чуть позже пришла похоронка и на четвёртого сына Петра.

Лёшка с Лидой и их отец горько оплакивали эту невосполнимую утрату. И как Иван умом не тронулся — это чудо…

И всё же кончилась война, а значит, положено начало новой жизни.

Алексей женился на своенравной Наталье. Много невест было в Кедровке, а вот женихов — раз-два, и обчёлся. Мог бы Лёшка любую красавицу выбрать, но Наталья его будто околдовала. Не одобрил Иван выбор сына, но возражать не стал.

Невестка Надежда, вдова старшего Василия, по соседству жила. У них с мужем отдельный дом был, хотя и совсем рядышком от родителей. Сынку её уж пятнадцатый пошёл, когда война закончилась. Не так часто забегали они к Ивану, когда Раисы не стало, обособились. Не враждовали, но и не дружили особо.

Жёны средних братьев Гусаковых по родительским домам разбежались. У одной из них сынок подрастал, Стёпкой назвали. Малыш, ясное дело, больше тянулся к бабушке и деду по материнской линии, потому как в их доме вырос. Ивану внук, хоть и родным был, а всё ж будто и чужим.

Алексей же супругу в дом привёл. И стала Наталья потихоньку у Гусаковых свои порядки наводить. Не упусти Иван момент, сумел бы молодую сноху на место поставить. Но частенько уезжал он в лес и надолго, потому и сам не понял, когда невестка наглеть начала. Раз мимо ушей пропустил, два пошёл на поводу, а потом вдруг понял, что хозяйка-то в доме — Наталья.

Не знал Иван, что сноха Лидочку задирает. А та и молчала, отцу никогда не жаловалась.

— Пошустрее полы мети, — поторапливала Наталья девочку. — И воды не лей много, а то ходить невозможно.

— Мету, как могу, а мою, как матушка меня учила.

— Видать, плохо она учила тебя, жалела.

— И не жалела вовсе, с малых лет я ей помощницей была.

— Да куда там! Ты ведь еле ходишь, таз отклячивши, ещё и в перекатку! Вот и делала всё за тебя, а то и братьев нагружала. Со мной у тебя так дело не пойдёт. Будешь по двору с метлой носиться, как миленькая.

И пусть никакой работы не боялась Лида, слова невестки были ей неприятны. Ещё и голосом говорила она противным, то ли смеясь, то ли с издёвкой.

Порой казалось, Наталья и доброе дело сделать хочет. А всё равно выходило обидно и кособоко. Подарила как-то невестка Лиде яркий сарафан. Был он ей узок в талии. Вот только миниатюрной девушке он и вовсе не по размеру был — утонула в нём Лида.

— Ты чего в серое обрядилась? — насмешливо воскликнула Наталья.

— Привычно мне так.

— Да как же привычно-то пугалом ходить?

— Кому и пугалом кажется, а мне нравится. Да и вся одежда у меня такая.

— Вот же верно говорят — серая утка! А как же одежды нет другой, когда я тебе сарафан цветастый отдала?

— Да ведь он велик мне, тону я в нём.

— Надевай, авось не потонешь! — насмешливо произнесла Наталья.

— Не надену!

— И чего я зря старалась что ли? Надевай.

— Не надену и не проси. А сарафан свой забери, не нужен он мне.

— Ах ты ж, пигалица, перечить мне вздумала!

Побежала Наталья в комнату Лиды, схватила тот самый сарафан и побежала за девочкой. Схватила её, стала напяливать на неё сарафан и хохотать от души.

— Отпусти! Пусти, говорю! — кричала девочка.

— А ты сиди смирно, вот обряжу тебя по-человечески, сама потом спасибо скажешь.

Чудом вырвалась Лида из цепких лап Натальи — метнулась к двери и выскочила во двор. Только от волнения ещё сильнее раскачивалась при этом, а спину с шеей вперёд тянула.

— Ой, не могу, — заливалась смехом Наталья. — Ну уточка, точно!

«Не плачь, а ну не плачь, — говорила себе Лида. — Не покажи этой змее, что боишься её!»

Ушла она со двора и поковыляла к старшей невестке. Не жаловалась она на Наталью, но Надежда и сама многое видела. Поняла всё, лишь взглянув в глаза девочке. Вмешиваться не стала, но до вечера Лидочку у себя приютила — чаем напоила, накормила. Та хотела по хозяйству чем помочь, но Надежда не позволила.

— Я и в огороде могу, и в птичнике прибраться…

— В своём хозяйстве я сама управлюсь, — ответила Надежда. — Но ты заходи, когда душа просит. Всё ж не чужие.

Поблагодарила Лида невестку, хотела обнять её, но та не далась. Такой уж была Надя — отстранённой, неласковой. Как муж погиб, так и вовсе сухая стала, молчаливая.

Прощаясь с Лидой, невестка глядела ей вслед. Чуть заметно головой покачала, увидев, как прихрамывает и раскачивается девушка. И подумалось ей, что надо бы уж как-то Лидкину судьбу решать. Сожрёт её зловредная Наташка. Если при живом хозяине порядки свои устанавливает, то что будет, когда помрёт Иван? И почему Лёшка её не защищает? Неужели любовная пелена глаза затуманила?

Когда свёкор возвращался с деляны, Наталья потише себя вела. Но от пытливых глаз хозяина не ускользало, что над своим мужем сноха верховодит.

«Рая нипочём бы не посмела на меня так шикнуть», — думал Иван, неодобрительно качая головой.

— Ты чего ж, сынок, так жену свою распустил? — укорил как-то он Алексея. — Это ж она то ногой топнет, когда что не по ней, то словцом нелестным тебя покроет.

— Характер у неё такой, — опустив глаза, ответил Лёшка.

— Да с её-то характером всё ясно, а вот твой где? Неужто мне сноху шпынять придётся? Скажи она мне грубое слово, мигом бы язык прикусила. А вот между собой сами разбирайтесь. Ссор и ругани слышать не хочу.

Как ни говорил отец с сыном, лучше не становилось. Не хватало у Алексея духу обуздать свою супругу. При свёкре Наталья потише себя вела, хотя и хозяйкой себя мнила, а когда он уходил, во всей «красе» характер показывала. И муж ей был вовсе не указ.

Может, и приструнили бы бабу, если б Лида хоть раз призналась, что сноха её обижает. Но не в характере девочки было ябедничать. Вот и не находилось на Наташку управы.

Часть шестая: ТЯЖЁЛЫЕ ГОДЫ

Шли годы. Ребята, с которыми Лидия училась в школе, не обижали девочку. За глаза могли серой уточкой назвать, но без злобы и издёвки. Впрочем, и в игры свои не принимали. Не отталкивали, но будто мягко очерчивали круг, в который она не вхожа.

Девчата относились к «уточке» со снисхождением, а парни смущённо отводили от неё взгляд. С годами недуг Лиды ещё больше усугубился — не замечать его было невозможно. Но страданий девочке он не приносил — она привыкла быть не как все.

От чего бедняжка страдала, так оттого, что в родительском доме ей бывало плохо и холодно. Когда отец уходил на деляну, дочь старалась как можно меньше попадаться Наталье на глаза. Лишь когда возвращался, Лида ощущала, что она в своём доме.

С грустью замечала девушка, что здоровье отца становилось всё хуже. Да и в общем он как-то сник, было заметно, что сил в нём остаётся всё меньше.

Как-то раз старшая невестка позвала свёкра зайти на чаёк. Очень удивился Иван, раньше за Надеждой такого не водилось.

— Помощь какая нужна? А может, внук озорничает?

— Сами управляемся, Иван Парфёныч, и по дому, и в огороде. А внук ваш уж давно не дитятко малое. Он же немногим старше Лиды. И не озорник он, а хозяин, считай, в доме.

— Да уж знаю, взрослый совсем. Только вот видимся редко, хоть и через забор соседи, — посетовал Иван. — Да работы много, дома не живу…

— Присаживайтесь-ка за стол, Иван Парфёныч, разговор есть. Под чаёк со смородиновым листом.

— Ох уж озадачила ты меня, дочка. Но от чая твоего не откажусь, очень уж вкусно пахнет. Говори, что там на уме у тебя.

— Разговор не обо мне и не о сыне моём, а о Лидочке.

От неожиданности Иван застыл с чашкой у рта. И бровь с удивлением поднял.

— Она ж забегает ко мне, случается.

— Вот оно как? А мне и не говорит. Ну, забегает, и ладно. Родня как-никак, скучает, видимо, — пожал он плечами.

— А не от скуки заходит-то. Пока Алексей не женился, не больно-то захаживала она в гости. Улыбалась через забор, ручкой махала, только и всего.

— А чего ж теперь повадилась?

— Жаль, что вы, Иван Парфёныч, о том не догадываетесь, — покачала головой Надежда. — А может, и не хотите знать, что в родном доме девчонке тоска несусветная. Худо ей там.

— Это она сама сказала?

— Ни слова, как и вам, Иван Парфёныч. Только я ж всё равно вижу, что творится в том дворе, когда вас нет. Невестка ваша младшенькая Лидке житья не даёт.

С недоумением поглядел Иван на Надежду, будто бы удивиться собирался. Да тут же плечи опустил. Эх, верно сказала Надя, не знал он об этом, потому что не хотел знать. А ведь мог бы и догадаться.

— Задам я Наташке по первое число, — процедил сквозь зубы Иван. — Алексей не может обуздать, так за мной не заржавеет.

— Задайте-задайте, — невесело усмехнулась Надя. — Чего ж раньше-то не задавали, когда эта чертовка себя хозяйкой в вашем доме возомнила? Чего глаза таращите? Всё я знаю, всё замечаю, даже то, что вы в своём доме не видите.

Опустил глаза Иван и вздохнул.

— Права ты, Надь. Но если позвала, чтоб корить меня…

— Да дел мне больше нет, корить вас! А за Лидку тревожно. Чего от греха таить, в своём доме вы и сами уже чужой. В лесу и то вам роднее. А ежели вдруг силами соберётесь и Наташку на место поставите, то она лишь на время затихнет. А потом хуже взбрыкнёт.

— Взбрыкнёт, так я этой молодой корове рога-то пообломаю! — вспылил Иван и снова опустил плечи под насмешливым взглядом старшей снохи.

— А помрёте вы, кто станет ей рога ломать? Алексей? Да она и его, как телка на верёвочке, водит. Думаете, он станет за Лидку заступаться?

Иван покачал головой. А ведь и правда — стар он уже был и слаб. Это и мужики на деляне говорят, хотя уважают за опыт и прежние заслуги.

Сердце схватывать стало часто, спина порой не разгибается. И болит что-то внутри — то ли желудок, то ли ещё что.

— Чего делать-то, Надюх? Я ведь и впрямь не вечный.

— Замуж надо Лидку отдавать.

Почесал Иван в затылке и взглянул укоризненно на Надежду. Сама что ли не понимает — нет женихов на Лидочку. До войны ещё кого можно подыскать было. А теперь, когда женихов наперечёт, даже писаные красавицы в очереди стоят!

— Есть у меня жених на примете, — кивнула Надя. — Не красавец, конечно, и не молодой.

— А кто ж он? — разволновался Иван.

— Братец мой двоюродный, Григорий Матвеевич Бурцев. Знаете такого?

— Это механик наш, что ль? Из города который прибыл.

— Он, верно.

В ужасе поглядел Иван на Надю. Да уж, видел он этого самого Бурцева. Грозный мужик, угрюмый, ещё и вдвое старше Лидочки.

— Ещё ж история у него больно мутная, — покачал головой Иван.

— Непростая, — кивнула Надежда. — Гриша сиротой рос, в детском доме. Мой отец, единственный его родственник, навещал племянника в детдоме, игрушки привозил. Случалось, его отпускали к нам на праздники. Голова больно светлая у Гриши была, поэтому после школы поступил он учиться на механика. Стал на заводе работать, женился. Только…

— Чего только?

— Негодная жена попалась, гулящая. Как Гриша в ночную смену уходил, та полюбовника в дом приводила.

— Неужто правда? — удивился Иван.

— Правда. Шептали Гришке соседи, мол, рогами скоро будешь за потолок цепляться, а он не верил. К тому же двое детей у них уж было — дочка и сын.

— Так и жил с неверной?

— Долго жил, пока сын не сказал отцу, что собственными глазами позор увидел. Тогда Гриша проверить решил. Пришёл домой, когда не ждали, и собственными глазами увидел.

— Ох, бедолага мужик!

— Терпеть он не стал, выкинул полюбовника из дома да крепко лицо ему разукрасил. Жена на колени упала перед ним, прости мол. А Гриша ни в какую. У них же комнаты отдельные в большой квартире были, хотел он погнать из дома неверную. А та ни в какую — на семью получали квадратные метры, и всё тут.

— И потому он в посёлок уехал?

— Да, начальство не хотело его с работы отпускать, но братец мой, коли что надумает, в жизни никто его не переубедит. Написал моему отцу, нужен ли механик в Кедровке. Отец-то мой сразу к председателю, а тот ни минуты не медля, выписал бумагу специальную. Мол, так и так, без механика в колхозе беда совсем. Забрал Гриша малого сына с собой. Мальчонке уже десятый год. А дочка с матерью осталась. В техникуме она учится, из города наотрез отказалась уезжать.

Задумался Иван. Будто бы и понятно всё с этим мужиком, да только страшно ему было даже представить его рядом со своей милой, нежной дочкой.

— Вы, Иван Парфёныч, не смотрите, что мрачен он и суров на вид. Просто в жизни повидал всякого. И прикрикнуть может, и поспорить, а человек-то он честный, справедливый. Зазря не обидит твою дочку.

— А скажи-ка мне, Надюш, ему-то зачем моя Лидка сдалась?

— Жена ему нужна. Не для себя, а чтобы мамка у Сеньки была. Уроки проверить, накормить, присмотреть, чтоб не озорничал. Сам бы и справился, да только механик он на два посёлка. Боится мальчонку одного оставлять.

Выслушал Иван историю Григория Бурцева и кивнул головой. Не готов он был дать сразу ответ. Но что будет с Лидочкой, когда его, Ивана, не станет, очень тревожило отца. Поэтому решился он на разговор с дочерью.

Часть седьмая: РЕШЕНИЕ ОТЦА

— Отчего молчала-то, что Наталья тебя обижает? — нахмурив брови, спросил Иван, присев рядом с дочкой.

— И не обижает вовсе, — ответила девушка и покраснела.

— Врёшь, — проворчал отец и небольно потрепал Лидочку за ушко.

— Пап, не хочу я, чтоб ты ругался с ней, — тихо пробормотала дочь. — Скажешь ты ей слово, а сам уедешь. А мне ведь худо будет. А Алешка будто не видит ничего…

Кивнул Иван. Ещё больше убедился в том, что Надежда была права. Заглянул он в огромные глаза своей дочери, приобнял её и вздохнул.

— Чего вздыхаешь, пап? За меня не тревожься, я держусь.

— А меня не станет, за кого держаться будешь?

— Зачем же говоришь такое? Тебя не станет, и я следом… — вздохнула девушка.

— Я вот тебе по губам сейчас надаю! Следом она собралась. Молодая ты, и жить должна! — нахмурился отец.

— А что ж мне делать тогда, пап?

— А вот послушай. Ты ведь всегда меня слушалась, верно?

— Верно, и сейчас послушаю.

— И сделаешь, как я говорю?

— Всё-всё сделаю!

Тогда набрал Иван воздуха побольше и сказал дочери, что хочет выдать её замуж. И хотя сердце его сжалось при виде огромных глаз, что уставились в ужасе на него, понял отец, что всё делает верно.

Очень волновалась Лида до встречи с Григорием. А как увидела его, огромного, мрачного, угрюмого, с нахмуренными бровями, так душа её в пятки ушла. Жених не очень-то разговорчив был, больше говорил с будущим тестем — коротко, по делу.

Понимал Иван, что тяжко его дочери будет с таким мужем, но верил, что неплохая это партия. Будет у Лидочки семья — муж честный, работящий, пасынок-озорник, дом свой. Станет она хозяйкой в этом доме, и не страшны ей будут Наташкины козни.

Дочь не смела возражать отцу. То ли потому что привычна была его слушаться, то ли из-за того, что невмоготу стало терпеть выходки невестки и хотелось убежать из дома.

Вот уж дело к свадьбе шло, осталось лишь очередного возвращения Ивана из леса. Только вот не вернулся он. Ребята-лесорубы явились в дом Гусаковых и сообщили, что у Ивана Парфёныча остановилось сердце.

В тот же вечер Надежда забрала Лиду в свой дом. Дала ей выплакаться, обняла, хотя и не больно-то умела утешать.

— Григорий ждёт, когда ты будешь готова выйти за него замуж, — сказала она. — Торопить он не станет. Выждем время, а ты пока у меня побудешь.

Лида кивнула.

На похоронах она не помнила себя. Сердце разрывалось от горя. На кладбище же, несмотря на боль и страдания, Лида заметила, что в нескольких шагах от неё стоит Григорий. И хотя она по-прежнему боялась своего жениха, у девушки вдруг возникло невольное к нему уважение.

Он не сказал ни слова, не пытался встретиться взглядом или коснуться руки. Почему-то именно это стало важным для неё.

— Надя, я готова выйти замуж, — прошептала Лида на следующий день после похорон. — Не надо праздника, гостей. Мы распишемся, и я перееду в его дом.

Часть восьмая: НОВАЯ ЖИЗНЬ

Всё получилось в точности так, как она сказала. Брак зарегистрировали в сельсовете, по этому поводу не было даже праздничного ужина, так как даже девять дней после смерти отца не прошло. В душе у Лиды была пустота, она тосковала по отцу, и даже простое застолье казалось ей неуместным. Григорий не возражал.

В первый вечер, когда Лида вошла в дом своего мужа, взяв за руку, Григорий повёл её куда-то и указал на дверь.

— Это твоя комната, — произнёс он глухим голосом. — Можешь закрыться, если угодно. Я не войду.

От удивления у Лиды аж глаза на лоб полезли. Она совершенно не желала уединяться с мужем, но понимала, что это неизбежно. Надежда поговорила с ней и рассказала, что ждёт молодую жену в первую брачную ночь, да и всю их совместную жизнь.

«Наверное, мне надо сказать ему… спасибо?» — вдруг подумала Лидия, но решила, что это уж слишком.

Её комната оказалась просторной и светлой — она была больше и светлее, чем та, в родительском доме. И почти сразу это место стало ей не чужим.

— Я не усну на новом месте, — пробормотала молодая жена, прилегла на подушку и тут же забылась глубоким сном. С утра же она почувствовала себя невероятно свежей и отдохнувшей.

Решив, что нужно скорее приготовить завтрак, Лида поспешила на кухню. И вот уже на сковороде весело шипело масло, а румяные оладушки поспевали один за другим.

— Вот это да! — воскликнул кто-то за её спиной, и Лида резко обернулась.

Там стоял белобрысый мальчонка и с наслаждением водил носом. Пахло в кухне и правда изумительно!

— Здравствуй, тебя Сеня зовут? — с улыбкой спросила Лида. — Вчера тебя дома не было.

— Ну да, — ответил мальчишка и шмыгнул носом. — У друга ночевал, так папка велел.

— Умывайся скорее и бегом за стол.

Парень кивнул, сглотнул слюну и убежал умываться. А потом уселся за стол и умял с десяток горячих оладий, запивая их тёплым молоком.

— Вкусно?

— Ещё как!

Почему-то на душе у Лиды в этот момент стало очень легко и хорошо. Мальчишка ей очень понравился — он вообще не походил на своего угрюмого, мрачного отца. В этот момент он с удивлением поглядел на неё.

— А почему вы так странно ходите? — спросил Сеня. — Как уточка.

— Не знаю, по-другому не умею, — пожала плечами Лида и смущённо опустила глаза.

— А вам не больно?

— Нет, вовсе не больно.

— Это хорошо!

Это был единственный раз, когда мальчик говорил с мачехой на эту тему. Один раз удивившись, он получил объяснение, и больше его не интересовало, почему Лида так необычно ходит. Куда важнее было то, что она тепло и ласково разговаривала с ним, часто смеялась и гладила по голове. А ещё мачеха пекла ему вкусные ватрушки и варила сладкую кашу!

Если отношения с пасынком у Лиды сложились просто замечательные, то с мужем она почти не разговаривала. Григорий редко бывал дома. Он приходил, наскоро ужинал, сухо благодарил за еду и шёл выполнять мужскую работу. Частенько к домашнему труду он привлекал сына. Сенька помогал и воды принести, и дрова в поленницу сложить.

Лида частенько думала, что ей даже нравится быть замужем. Она по-прежнему грустила по отцу, но уже отпустила его мысленно. Жизнь в доме мужа была приятной. Ей нравилось хозяйничать на кухне и в огороде, разговаривать с Сенькой, а мрачный, угрюмый муж ей никак не докучал. Но главное — что здесь не было Натальи и её насмешек!

Обычно Григорий был угрюм и молчалив. Но однажды Лиде довелось увидеть своего супруга в гневе. Сенька набедокурил в школе, а домой явился с выражением лица примерного школьника. Он с аппетитом уплёл две тарелки супа и отправился делать уроки.

А вот отцу уже сообщили, что сынок устроил поджог в школьном туалете вместе со своими товарищами. Чудом удалось избежать пожара!

Ох как бранил Григорий сына! Глядела Лида, как мальчонка хлопает глазами, и вот-вот расплачется, и сердце у самой кровью обливалось. И всё ж она понимала — за дело отец ругает негодника.

Но лишь потянулась рука Григория к ремню, в один миг Лида оказалась рядом и ухватила мужа за руку. Она и сама не ожидала от себя такого поступка!

— Не надо! Пожалуйста! — воскликнула она, умоляюще глядя на супруга.

Григорий опешил. Он в смятении разглядывал лицо жены и удивлялся, как ловко эта маленькая «уточка» подскочила к нему. Не побоялась же ухватить его за руку!

— Этот чертёнок заслужил хорошую взбучку, — проворчал Григорий, неожиданно для себя разволновавшись.

Возникла неловкая пауза, и Лида криво улыбнулась.

— Пожалуйста, не горячись. Ты ещё не ужинал. Поешь спокойно, а потом и поговорим с сыном.

— Ну хорошо, — пробубнил Григорий и сел за стол.

Лида всегда хорошо готовила, но суп в тот день был невероятно вкусным. Накормив от души мужа, она поняла, что он оттаял.

— Такое спускать нельзя, — вдруг произнёс Григорий, когда понял, что разговор остался незаконченным. — Ещё раз вытворит что-то подобное, я ему уши надеру!

— А я и сама надеру! — подхватила Лида и строго взглянула на мальчишку.

И хотя Сенька до этого момента был сам не свой от страха и смущения, после этих слов он прыснул со смеху. Не удержался и Григорий. Как же смешно было слышать строгие слова от этой маленькой серой уточки! Да она ростом-то была не выше Сеньки!

После ужина мальчик отправился в кровать. Но когда выходил из-за стола, на мгновение задержался.

— Чего тебе? Брысь в свою комнату, — буркнул отец.

Сенька кивнул, подошёл к Лиде… и чмокнул её в щёку. Затем, смутившись своего поступка, выбежал из кухни.

Григорий снова усмехнулся и покачал головой. А Лида покраснела до ушей.

Часть девятая: ЛЮБОВЬ

Супруги прожили год, прежде чем стали мужем и женой по-настоящему. Они мало виделись и редко разговаривали. Куда больше времени Лида проводила с пасынком, чем с его отцом. И такое положение дел её абсолютно устраивало.

За это время Григорий не сделал ни одной попытки сблизиться с женой. Ни разу он не пересёк порог её спальни.

Всё изменилось в годовщину смерти Ивана Гусакова. Лида уже давно не плакала по отцу, а в тот день дала волю чувствам. Григорий проводил жену на кладбище и тактично молчал, когда она рыдала.

Вот только даже дома Лида не могла успокоиться. Она всё плакала и плакала.

«Что ж она делает-то, — думал супруг. — Рвёт мне сердце своими слезами».

В какой-то момент он присел рядом и взял маленькую ручку в свою ладонь.

— Я уже год как женат на тебе, — произнёс он тихо. — А ничего про твою семью не знаю. Расскажи мне об отце, о матери…

И, захлёбываясь слезами, Лида начала свой рассказ. Где-то рыдала навзрыд, а где-то и улыбалась. Тогда муж смеялся вместе с ней.

Просидели они всю ночь, почти до утра. Просто говорили, взявшись за руки.

— Через два часа мне уже вставать, — сказал Григорий в какой-то момент. Он встал и протянул руку супруге.

В ту ночь он отвёл Лиду в свою спальню. И до конца жизни они проводили ночи вместе.

ЭПИЛОГ: СЕРЕНЬКАЯ УТОЧКА

О жизни «серой уточки» поведала её дочь Раиса. Она была единственным общим ребёнком Лидии и Григория.

— Моё рождение родителям дорого стоило, — рассказывала она. — Сельский врач уверял, что мама не сможет родить. И отец поднял свои прежние связи, увёз её в город. Но в провинциальном городке врачи тоже разводили руками.

Вот так и получилось, что дочь Бурцевых родилась в Москве. Лидию прооперировали, и на свет появилась здоровая девочка. Назвали её Раисой, в честь бабушки.

Рая поведала, что отец безумно любил мать. Он был человеком вспыльчивым, суровым, но, глядя на жену, просто таял. Ростом она была чуть ли не вдвое ниже его.

— Папа называл маму уточкой, — со слезами на глазах рассказывала Раиса. — Маленькой уточкой, серенькой уточкой. А как-то он уговорил маму купить жёлтое платье. Оно ей очень пошло, и тогда папа стал звать её жёлтенькой уточкой.

Лида ушла из жизни в девяностых. Григорий пережил супругу всего на один год.

— Он был на восемнадцать лет старше мамы, — рассказывала Раиса. — И когда она умерла, плакал, как ребёнок. Папа говорил, что мама обладала невероятной силой и была его опорой. Да, вот такая маленькая, тихая, но с невероятной силой.

По словам Раи, Арсений был также глубоко привязан к своей мачехе. Куда больше, чем к родной матери, которую очень редко видел. Его не стало в 2020 году.

Рая жива, у неё есть дети и внуки. С детьми Арсения она также поддерживает связь.

Вот такая история. Честно говоря, когда я записывала её со слов бабушки, у меня самой несколько раз ком в горле вставал. Эта маленькая женщина, которая всю жизнь ходила «уточкой», которая терпела насмешки и обиды, которая потеряла почти всю семью на войне, — она не сломалась. Не озлобилась. Не закрыла своё сердце.

Она просто жила. Любила. Заботилась. И оказалась той самой ниточкой, что связывала всех вокруг — отца, мужа, пасынка, дочь. Той самой серенькой уточкой, что тихо плыла по жизни, не жалуясь и не ропща.

А ведь это, наверное, и есть настоящая сила. Тихая. Незаметная. Но такая, что горы сворачивает.

Иногда я думаю: а смогла бы я так? Честно — не знаю. Но одно я знаю точно: Лидия Гусакова, она же Лидия Бурцева, она же просто уточка — была человеком, с которого стоит брать пример. И я очень рада, что её история не канула в Лету.

Спасибо, бабушка, что рассказала.

Серая уточкаМой Формат